?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Flag Next Entry
p_balaev

Троцкизм. (из черновых набросков к книге)

Говорят, что фронтовики не любили рассказывать о войне. Интересно, а много у фронтовиков расспрашивали о ней? Нет, некоторых расспрашивали. К нам в школу на «День мужества» (так он, кажется, назывался) постоянно ходил один фронтовик. Рассказывал, как он страдал, попав в плен, в концлагере. Мой дед, Павел Карпович Балаев, про этого фронтовика говорил, что он в первый же день на фронте, будучи часовым, пошел за угол штаба по нужде и его там прихватила немецкая разведка. Всю войну он в плену и провел.
А моего деда в школу не приглашали рассказывать. Не приглашали моего дядьку Васю Гаврика, воевавшего в танковом десанте. Младшего брата деда, Николая Карповича Балаева, закончившего войну командиром роты, не приглашали в школу. Почему? Это сейчас точно уже нельзя выяснить, наверно потому, что они, как и другие настоящие фронтовики, были своеобразными диссидентами. Точнее их назвать – сталинистами.
Если в доме моего деда собирались старики и выпивали, то обязательно выпивка сопровождалась – «Артиллеристы, Сталин дал приказ!». Думаю, что если бы в их компании кто-нибудь посмел петь этот марш в переделанном варианте «Артиллеристы, точный дан приказ!», то такому всё лицо разбили бы.
И войну они вспоминали за рюмкой, рассказывая друг другу фронтовые байки и хвастаясь тем, кто из них больше войны видел. Чего им стесняться было воспоминаний боевой молодости? Они ее разве украли у кого-то или за неправое дело воевали?
Самым авторитетным в компании наших сельских фронтовиков был дедовский брат Николай Карпович. Он в селе был вообще авторитетным человеком, несмотря на то, что работал простым плотником. Бывший офицер, фронтовой комроты, из армии его уволили во времена хрущевского сокращения. Мог бы, кажется, пристроиться и на какую-нибудь руководящую должность. Но он был почти патологическим правдолюбом и скандалистом. Как он вообще с таким характером служил до сокращения в армии – я даже не представляю. Наверно, армия несколько другой была, а потом, сокращая ее, избавились от подобных типов.
Балаевская порода – это поджарые, как гончие, мужики. Все мои родственники по мужской линии словно созданы для военной формы. Но дед Коля – это было нечто. Он даже по улице на работу шел, словно на параде – четкий шаг, отмашка рук. Выправку сохранил такую к старости, какой я никогда за службу в армии ни у одного офицера не видел. Его жена, тетя Нюра, была намного моложе его, что служило поводом для бабских сплетен. К тому же она была очень красивой и модницей. Детей своих у них не было, зато племенники, дети сестры Нюры, были у них за родных.
Жили Николай Карпович с тетей Нюрой (он для меня был дедом, а ее я тетей называл) как-то несерьезно по деревенским меркам, даже корову не всегда держали. Зато дружно и весело. Даже если скандалили, то с настоящим тарарамом.
А все село бегало к деду Коле писать всякие ходатайства, жалобы и тому подобное. Он был очень грамотным. Офицер, все-таки. И никогда людям не отказывал.
После смерти бабушки я год жил у деда. Вдвоем с ним. Приходил к брату Николай Карпович, иногда выпивали, разговаривали. Дед Коля увидел у меня взятую из библиотеки книгу К.Симонова «Живые и мертвые». Повертел ее в руках:
- В печку выбрось эту гадость.
- Она библиотечная. А почему гадость?
И дед Коля мне долго рассказывал, как Симонов оболгал Верховного и Красную Армию, принявшую первый удар немцев. В его рассказе начало войны было совсем не таким, как мы, школьники брежневских времен, привыкли ее воспринимать. Оказывается, наши немцев били с первых дней. Отступали от границы перед превосходящим в силах врагом, но били очень и очень чувствительно, изматывая и обескровливая противника. А репрессированные… Выходило, что Красной Армии повезло, что эти репрессии были.
И характеристика, данная Константину Симонову фронтовым офицером: «Сука гребанная». Невоздержанным на язык был дед Коля.
В 1966 году, накануне 23-го съезда КПСС, Константин Симонов направил Л.И.Брежневу письмо:
«ПЕРВОМУ СЕКРЕТАРЮ ЦК КПСС товарищу БРЕЖНЕВУ Л. И.
Многоуважаемый Леонид Ильич!
Отнимаю у Вас время этим письмом в напряженные предсъездовские дни потому, что встревожен некоторыми, в том числе писательскими, выступлениями на съезде Компартии Грузии, клонящимися к новым переоценкам деятельности И. В. Сталина.
Сейчас, в канун XXIII съезда, нас всех больше всего волнуют проблемы перестройки хозяйства, предстоящая всем нам огромная и увлекательная работа, необходимая для дальнейшего движения к коммунизму.
Но мне кажется, что в той большой и острой борьбе нового со старым, которая уже идет и еще предстоит нам, все косное, неспособное работать по-новому будет еще не раз искать для себя политической опоры в канонизации Сталина и в антиисторических попытках возвращения к его методам действий...».
Я не буду всё его цитировать. Мерзость такая, что мне, человеку немало мерзости видевшему, его даже читать невозможно без чувства болезненной гадливости, не то, что перепечатывать.
Лично для Симонова это письмо привело к его повторному назначению на пост Секретаря СП СССР (ранее он был Секретарем СП при Сталине). Удачно написал. А было письмо завершением подлейшей провокации, выразившейся еще одним известным письмом, известным, как «Письмо двадцати пяти».
Журналист, историк-публицист, бывший разведчик и агент КГБ (нормально для бывшего разведчика) Семен Николаевич Ростовский, он же Лейба Абрамович Хентов, он же Эрнст Генри сочинил его и стал обходить со своим сочинением известных писателей и деятелей культуры СССР, предлагая подписаться под ним…


Buy for 100 tokens
***
...

  • 1
А вот в печку не надо. Совсем наоборот - наглядно это позорище демонстрировать, чтобы все видели чётко и ясно писанину ренегатов наподобие Эренбурга и Симонова!!!
Твардовского сюда же пихнём?

Ну так это же разбирать нужно, что, где и как. Критику наводить.

Но Твардовский туда же, однозначно.

что с твардовским не так

Оттепельное продолжение Василия Тёркина и раскрутка Солженицына.

У него Чонкин Бровкин Тёркин на том свете.

  • 1