p_balaev (p_balaev) wrote,
p_balaev
p_balaev

Categories:

Троцкизм. (из черновых набросков к книге)

Говорят, что фронтовики не любили рассказывать о войне. Интересно, а много у фронтовиков расспрашивали о ней? Нет, некоторых расспрашивали. К нам в школу на «День мужества» (так он, кажется, назывался) постоянно ходил один фронтовик. Рассказывал, как он страдал, попав в плен, в концлагере. Мой дед, Павел Карпович Балаев, про этого фронтовика говорил, что он в первый же день на фронте, будучи часовым, пошел за угол штаба по нужде и его там прихватила немецкая разведка. Всю войну он в плену и провел.
А моего деда в школу не приглашали рассказывать. Не приглашали моего дядьку Васю Гаврика, воевавшего в танковом десанте. Младшего брата деда, Николая Карповича Балаева, закончившего войну командиром роты, не приглашали в школу. Почему? Это сейчас точно уже нельзя выяснить, наверно потому, что они, как и другие настоящие фронтовики, были своеобразными диссидентами. Точнее их назвать – сталинистами.
Если в доме моего деда собирались старики и выпивали, то обязательно выпивка сопровождалась – «Артиллеристы, Сталин дал приказ!». Думаю, что если бы в их компании кто-нибудь посмел петь этот марш в переделанном варианте «Артиллеристы, точный дан приказ!», то такому всё лицо разбили бы.
И войну они вспоминали за рюмкой, рассказывая друг другу фронтовые байки и хвастаясь тем, кто из них больше войны видел. Чего им стесняться было воспоминаний боевой молодости? Они ее разве украли у кого-то или за неправое дело воевали?
Самым авторитетным в компании наших сельских фронтовиков был дедовский брат Николай Карпович. Он в селе был вообще авторитетным человеком, несмотря на то, что работал простым плотником. Бывший офицер, фронтовой комроты, из армии его уволили во времена хрущевского сокращения. Мог бы, кажется, пристроиться и на какую-нибудь руководящую должность. Но он был почти патологическим правдолюбом и скандалистом. Как он вообще с таким характером служил до сокращения в армии – я даже не представляю. Наверно, армия несколько другой была, а потом, сокращая ее, избавились от подобных типов.
Балаевская порода – это поджарые, как гончие, мужики. Все мои родственники по мужской линии словно созданы для военной формы. Но дед Коля – это было нечто. Он даже по улице на работу шел, словно на параде – четкий шаг, отмашка рук. Выправку сохранил такую к старости, какой я никогда за службу в армии ни у одного офицера не видел. Его жена, тетя Нюра, была намного моложе его, что служило поводом для бабских сплетен. К тому же она была очень красивой и модницей. Детей своих у них не было, зато племенники, дети сестры Нюры, были у них за родных.
Жили Николай Карпович с тетей Нюрой (он для меня был дедом, а ее я тетей называл) как-то несерьезно по деревенским меркам, даже корову не всегда держали. Зато дружно и весело. Даже если скандалили, то с настоящим тарарамом.
А все село бегало к деду Коле писать всякие ходатайства, жалобы и тому подобное. Он был очень грамотным. Офицер, все-таки. И никогда людям не отказывал.
После смерти бабушки я год жил у деда. Вдвоем с ним. Приходил к брату Николай Карпович, иногда выпивали, разговаривали. Дед Коля увидел у меня взятую из библиотеки книгу К.Симонова «Живые и мертвые». Повертел ее в руках:
- В печку выбрось эту гадость.
- Она библиотечная. А почему гадость?
И дед Коля мне долго рассказывал, как Симонов оболгал Верховного и Красную Армию, принявшую первый удар немцев. В его рассказе начало войны было совсем не таким, как мы, школьники брежневских времен, привыкли ее воспринимать. Оказывается, наши немцев били с первых дней. Отступали от границы перед превосходящим в силах врагом, но били очень и очень чувствительно, изматывая и обескровливая противника. А репрессированные… Выходило, что Красной Армии повезло, что эти репрессии были.
И характеристика, данная Константину Симонову фронтовым офицером: «Сука гребанная». Невоздержанным на язык был дед Коля.
В 1966 году, накануне 23-го съезда КПСС, Константин Симонов направил Л.И.Брежневу письмо:
«ПЕРВОМУ СЕКРЕТАРЮ ЦК КПСС товарищу БРЕЖНЕВУ Л. И.
Многоуважаемый Леонид Ильич!
Отнимаю у Вас время этим письмом в напряженные предсъездовские дни потому, что встревожен некоторыми, в том числе писательскими, выступлениями на съезде Компартии Грузии, клонящимися к новым переоценкам деятельности И. В. Сталина.
Сейчас, в канун XXIII съезда, нас всех больше всего волнуют проблемы перестройки хозяйства, предстоящая всем нам огромная и увлекательная работа, необходимая для дальнейшего движения к коммунизму.
Но мне кажется, что в той большой и острой борьбе нового со старым, которая уже идет и еще предстоит нам, все косное, неспособное работать по-новому будет еще не раз искать для себя политической опоры в канонизации Сталина и в антиисторических попытках возвращения к его методам действий...».
Я не буду всё его цитировать. Мерзость такая, что мне, человеку немало мерзости видевшему, его даже читать невозможно без чувства болезненной гадливости, не то, что перепечатывать.
Лично для Симонова это письмо привело к его повторному назначению на пост Секретаря СП СССР (ранее он был Секретарем СП при Сталине). Удачно написал. А было письмо завершением подлейшей провокации, выразившейся еще одним известным письмом, известным, как «Письмо двадцати пяти».
Журналист, историк-публицист, бывший разведчик и агент КГБ (нормально для бывшего разведчика) Семен Николаевич Ростовский, он же Лейба Абрамович Хентов, он же Эрнст Генри сочинил его и стал обходить со своим сочинением известных писателей и деятелей культуры СССР, предлагая подписаться под ним…

Subscribe
Buy for 100 tokens
***
...
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments