Книга о начале ВОВ. Черновые отрывки. Малой кровью, могучим ударом. Часть 10
Ах, да! Немецкий 80-мм миномет образца 1932 года! Как я мог о нём забыть?! «Забыл». Странная штука, согласитесь, иметь свой одного калибра с русскими миномет, разработанный задолго до войны, т.е., уже без «детских» болезней, освоенный промышленностью, и зачем-то начать в самый разгар войны копировать вражеское оружие того же калибра, аналогичной системы. Что случилось и почему так?
Чтобы понять, что случилось, раз немцы засунули подальше свою арийскую гордость и стали копировать оружие унтерменшей (с танками также хотели, но не получилось), отвлечемся немного от собственно минометов, обратимся к воспоминаниям одного фрица, служившего в артиллерии – Алоис Цвайгер «Кровавое безумие Восточного фронта».
Эти воспоминания выбиваются из ряда обычных мемуаров гитлеровцев, уже во вступлении автор пишет: «Как очень и очень многие молодые люди я отнюдь не по своей воле отправился на эту окаянную службу, чтобы превратиться в пушечное мясо для приспешников Гитлера. Меня погнали в Россию сражаться за якобы лучшее будущее. После трех по счету отступлений я оказался в плену и должен благодарить бога и судьбу, что смог выбраться оттуда живым. События новейшей истории вложили нам в руки оружие и погнали на войну. Никогда мне не пришлось побыть ни в одном штабе. Да и вникнуть в стратегию, равно как и в политическую обстановку у меня не было никакой возможности. Все мы до единого были оглуплены и оглушены нацистской пропагандой.
Эти записки не претендуют на героический эпос. Не было, нет и не будет никакого сверхчеловека-солдата. Все солдаты — просто человеки, как мы с тобой, со всеми слабинками и достоинствами, треволнениями, заблуждениями и заботами.
Если кто-то рассчитывает отыскать в них примеры беззаветного героизма, того ждет разочарование. И я сам явно не гожусь в герои: всего-то две побрякушки, с этими наградами только на обер-ефрейтора и потянешь».
Вроде бы, человек относится критически к своему фронтовому прошлому, однако вступление начинается так: «Солдаты Второй мировой вынуждены были провести лучшие годы жизни на фронте и в плену. И что больше всего меня расстраивает, что в наших средствах массовой информации нас честят за это как военных преступников куда чаще, чем в союзнических». Ну хоть не героем, так и военным преступником не хочется быть!
Ладно. Мы про артиллерию. Родился автор в 1924 году. В 1938 году закончил школу. Тут-то его биография не совпадает с тем, что немецкое воинство всё поголовно имело среднее образование. Законченная в 14 лет школа – образование 7 классов, как и у большинства наших призывников. Призвали Алоиса в 18 лет: «15 октября 1942 года настал и мой черед — я был вырван из привычной жизни. Как тысячи других австрийцев, и я понадобился вермахту. Пунктом сбора стала казарма в городе Олмютц в Чехии. Нас разместили в Штархембергских казармах, отделение 102, артиллеристы. На изучение материальной части — артиллерийских орудий — было отведено полтора месяца — 6 недель. После это считалось, что нас можно отправлять воевать».
Это какая-то жесть в полном смысле слова. У нас даже пехотинцев дольше готовили. Если в вермахте с подготовкой артиллеристов была в 1942 году такая спешка, то, значит, в армии с кадрами была ситуация совсем жуткой. Куда делись их артиллеристы? Куда-куда, не надо было принимать на вооружение такие системы, как их минометы…
После полуторамесячной подготовки наводчик Алоис был отправлен на формирование 332-го артиллерийского полка во Францию, где уже в составе полка прошел непродолжительное дополнительное обучение: «Проводились и боевые стрельбы — мы палили из наших пушек по водам Атлантики. Стоило кому-нибудь из нас допустить хоть малейшую оплошность, как нас за это сурово наказывали. В прямом смысле втаптывали в грязь: «Лечь! Встать! Лечь! Встать! Бегом марш! Лечь!» — и так далее. Ночами часто нас поднимали по тревоге. «Тревога! Англичане на побережье! К орудиям! Подготовиться к открытию оборонительного огня!» Учения, тревоги, проверки — ни днем ни ночью покоя. «Это вам для закалки — на Восточном фронте выживают самые выносливые и умелые!» Постоянные придирки, издевательства наших наставников порой было труднее вынести, чем жуткие физические нагрузки».
Обучать артиллеристов сухопутных войск, проводя стрельбы по морю – отдельная песня. Уж такие профи точно себя на фронте покажут! Берегитесь, иваны! На вас иду злые от муштры голворезы!
Пришли. 21 января их погрузили в эшелоны и отправили в Россию. Боевой путь Алоиса начался на Курской дуге. Вроде бы все шло нормально сначала: «Начиная с 15 часов над нами с равными интервалами стали пролетать целые эскадрильи наших пикирующих бомбардировщиков, истребителей и штурмовиков, отправлявшихся бомбить позиции русских. До нас доносился непрерывный гул взрывов. Наш полк тоже открыл огонь из всех калибров. Грохот стоял такой, что ушам было больно. Приходилось суетиться — навести орудие, потом заряжай, огонь, и снова, и снова, и так до бесконечности. Тут уж думать и размышлять было некогда. Только успевай поворачиваться. Лица наши почернели от пороховой гари, мы оглохли, несмотря на защитные наушники. Так продолжалось до ночи. Со стороны русских ответного огня не последовало.
На следующий день мы передвинули наши изрыгающие огонь и металл чудища немного вперед. И снова артобстрел. И снова грохот, гарь и беготня у орудий до Упаду.
После нескольких дней обстрелов и продвижений вперед мы почти вплотную приблизились к позициям русских. Нашим танкам при поддержке авиации и нас, артиллеристов, удалось даже на отдельных участках прорвать оборону противника. Вот тогда я и увидел первые трупы, ими была усеяна перепаханная снарядами земля у окопов русских, а мы шли, перешагивая через них, по только что отвоеванной территории дальше на восток.
Уже к 13 июля мы с боями дошли до деревни Прохоровка, наш путь усеивали трупы погибших красноармейцев». Хотя, страшно уже становилось: «Я благодарил судьбу за то, что мне выпало служить в артиллерии — мы как-никак располагались все-таки в известном отдалении от передовой, но в любую минуту можно было ожидать того, что тебя накроет снарядом противника».
На этом, собственно, весь боевой путь молодого австрияка и закончился. Вся остальная война для него была драпом. Началось русское наступление: «Ночь с 3 на 4 августа мы провели в землянке под Прохоровкой. До 3 часов утра все было относительно спокойно, но потом русские открыли ураганный артиллерийский огонь. В канонаде участвовали и знаменитые «сталинские органы»[4] (многоствольные реактивные минометы). К этому следует добавить и действовавших с воздуха штурмовиков, осыпавших нас градом бомб и щедро поливавших из бортовых пулеметов. Земля тряслась, снаряды в буквальном смысле перепахивали ее, грохот стоял такой, что хоть уши затыкай, но и это помогало мало. Ужас, да и только. Я не мог представить себе в кошмарном сне, что мне придется пережить подобное. Чувствуя неотвратимый конец, мы инстинктивно пытались зарыться поглубже. Признаюсь, такого безграничного страха я не испытывал никогда, казалось, что вот еще немного, и тебя накроет очередным снарядом.
Создавалось впечатление, что Красная Армия только и ждала нашего наступления, чтобы продемонстрировать нам свою безграничную мощь и тем самым обозначить коренной перелом в ходе этой войны.
Какое-то время спустя поступило распоряжение: «К орудиям! Открыть ответный огонь!» Но все мы были в таком состоянии, что об ответном огне и речи быть не могло. Все словно окаменели в своих временных укрытиях. К тому же никто не знал, сколько вообще осталось в живых из нашего дивизиона — отовсюду раздавались крики раненых и призывы о помощи. Сомневаюсь, что в этом хаосе удалось оказать им помощь.
К 18 часам этот ад понемногу стих. Мы стали выбираться из окопов и полузаваленных землянок на воздух, но вскоре на нас стали надвигаться русские танки «Т-34». И снова команда: «К орудиям! Открыть ответный огонь!»
Дрожа от страха, мы кое-как стали наводить еще оставшиеся целыми орудия на танки и все же открыли ответный огонь. Чего только не сделаешь из желания выжить. И нам даже удалось подбить несколько машин врага. Но танки продолжали наползать на нас, следуя извилистым курсом, петляя, как зайцы, чтобы не дать нам прицелиться. Они вели по нам огонь из пушек, а потом проехались по нашим позициям. Все попытки удержать позиции перед натиском стальной армады были бессмысленны, все, кто еще стоял на ногах, брали эти самые ноги в руки и покидали позиции. Я в панике тоже выскочил из своей землянки и без оглядки понесся вперед. Справа и слева земля вздыбливалась от разрывов танковых снарядов, но я, невзирая ни на что, чесал вперед, подгоняемый лишь одной мыслью: «Прочь отсюда!» И многие мои оставшиеся в живых товарищи тоже спасались бегством. Мы мчались, огибая воронки, едва не спотыкаясь о тела погибших. Это был не организованный отход, а просто паническое бегство, отчаянная попытка спасти свою жизнь, когда тебе надеяться уже не на кого и не на что, а лишь на себя самого. Не знаю, сколько я километров отмахал, страх свел на нет чувство времени, я не прислушивался к себе, не забивал себе голову мыслями вроде, мол, выдержу ли я, не упаду ли я, нет — я просто несся вперед. И вскоре понял, что все-таки спасся, что я уже вне досягаемости русских танкистов. Да и грохот боя ощущался здесь слабее. Но я все равно по инерции продолжал бежать».
Ничего, что я длинные цитаты привожу? Но это последняя. Потому что дальше цитировать нечего из книги об участии автора в боевых действиях в составе артиллерийских подразделений вермахта. Следующая попытка повоевать была под Корсунь-Шевченковским. Но там произошло еще всё быстрее, под огнем русской артиллерии снова начался драп. По пути и пушку потеряли – в грязи завязла, вытащить не смогли. Добежали до штаба своего полка там офицер пригрозил их пристрелить за утрату орудия и погнал за пушкой. Пошли, но было уже поздно, там уже русские.
И, наконец, Алоис оказался в 1944 году в Белоруссии. Только начал там воевать, как опять сразу пришлось драпать, на этот раз далеко убежать не успел, попал в плен, чему был несказанно рад.
Только еще одна цитата: «Май 1944 года. Когда меня перестали использовать как корректировщика огня, наш лейтенант отправил меня наводчиком на второе орудие. Командиром расчета был 16-летний кандидат в офицеры, только что из военного училища».
Как вы понимаете, с личным составом в немецкой артиллерии, если у них командирами орудий назначались 16-летние сопляки, было совсем плохо. А в артиллерийские военные училища уже видно 15- летних брали. Это катастрофа. Это свидетельство того, что там личный состав выбивало с не меньшей интенсивностью, чем в пехоте. Выкашивало, в прямом смысле этого слова.
А по-другому быть и не могло, если вы так вооружили свою армию, такими пушками, что оставили ее почти беззащитной перед артиллерией противника. Тот же Юрий Игнатьевич Мухин, расписывая умных немцев, знавших, как взрываются снаряды, забыл (да и не знает он), что кроме стрельбы по пехоте и танкам, существует еще один вид артиллерийского боя. Забыли об этом и те, кто отвечал за подготовку артиллерии вермахта к войне.
Поэтому расчеты немецких 80-мм минометов образца 1932 года, которых в вермахте было на лето 1941 года порядка 14 тысяч штук, являлись подобием смертников. Если кто-то из них выжил в той войне, то, подозреваю, он сломал свой миномет и убежал подальше от фронта. Дело даже не в том, что немецкие конструкторы к этой трубе придумали мину с таким чувствительным взрывателем, что даже в дождь стрелять нельзя было, а уж оборудовать позицию в лесу и оттуда кидать по русским мины – тем более. Если мина случайно за ветку заденет – она над расчетом и разорвется. Т.е., стрелять можно было только в чистом поле. Но в чистом поле расчет этого миномета чувствовал себя как в тире, если русские выставляли против него аналогичную систему. Только не стрелками в тире себя немцы чувствовали, а мишенями, которые безнаказанно расстреливаются…
Благодарю за поддержку
карточка Сбербанка 2202200535946089.
карточка Тинькофф 5213 2439 6756 4582
Чтобы понять, что случилось, раз немцы засунули подальше свою арийскую гордость и стали копировать оружие унтерменшей (с танками также хотели, но не получилось), отвлечемся немного от собственно минометов, обратимся к воспоминаниям одного фрица, служившего в артиллерии – Алоис Цвайгер «Кровавое безумие Восточного фронта».
Эти воспоминания выбиваются из ряда обычных мемуаров гитлеровцев, уже во вступлении автор пишет: «Как очень и очень многие молодые люди я отнюдь не по своей воле отправился на эту окаянную службу, чтобы превратиться в пушечное мясо для приспешников Гитлера. Меня погнали в Россию сражаться за якобы лучшее будущее. После трех по счету отступлений я оказался в плену и должен благодарить бога и судьбу, что смог выбраться оттуда живым. События новейшей истории вложили нам в руки оружие и погнали на войну. Никогда мне не пришлось побыть ни в одном штабе. Да и вникнуть в стратегию, равно как и в политическую обстановку у меня не было никакой возможности. Все мы до единого были оглуплены и оглушены нацистской пропагандой.
Эти записки не претендуют на героический эпос. Не было, нет и не будет никакого сверхчеловека-солдата. Все солдаты — просто человеки, как мы с тобой, со всеми слабинками и достоинствами, треволнениями, заблуждениями и заботами.
Если кто-то рассчитывает отыскать в них примеры беззаветного героизма, того ждет разочарование. И я сам явно не гожусь в герои: всего-то две побрякушки, с этими наградами только на обер-ефрейтора и потянешь».
Вроде бы, человек относится критически к своему фронтовому прошлому, однако вступление начинается так: «Солдаты Второй мировой вынуждены были провести лучшие годы жизни на фронте и в плену. И что больше всего меня расстраивает, что в наших средствах массовой информации нас честят за это как военных преступников куда чаще, чем в союзнических». Ну хоть не героем, так и военным преступником не хочется быть!
Ладно. Мы про артиллерию. Родился автор в 1924 году. В 1938 году закончил школу. Тут-то его биография не совпадает с тем, что немецкое воинство всё поголовно имело среднее образование. Законченная в 14 лет школа – образование 7 классов, как и у большинства наших призывников. Призвали Алоиса в 18 лет: «15 октября 1942 года настал и мой черед — я был вырван из привычной жизни. Как тысячи других австрийцев, и я понадобился вермахту. Пунктом сбора стала казарма в городе Олмютц в Чехии. Нас разместили в Штархембергских казармах, отделение 102, артиллеристы. На изучение материальной части — артиллерийских орудий — было отведено полтора месяца — 6 недель. После это считалось, что нас можно отправлять воевать».
Это какая-то жесть в полном смысле слова. У нас даже пехотинцев дольше готовили. Если в вермахте с подготовкой артиллеристов была в 1942 году такая спешка, то, значит, в армии с кадрами была ситуация совсем жуткой. Куда делись их артиллеристы? Куда-куда, не надо было принимать на вооружение такие системы, как их минометы…
После полуторамесячной подготовки наводчик Алоис был отправлен на формирование 332-го артиллерийского полка во Францию, где уже в составе полка прошел непродолжительное дополнительное обучение: «Проводились и боевые стрельбы — мы палили из наших пушек по водам Атлантики. Стоило кому-нибудь из нас допустить хоть малейшую оплошность, как нас за это сурово наказывали. В прямом смысле втаптывали в грязь: «Лечь! Встать! Лечь! Встать! Бегом марш! Лечь!» — и так далее. Ночами часто нас поднимали по тревоге. «Тревога! Англичане на побережье! К орудиям! Подготовиться к открытию оборонительного огня!» Учения, тревоги, проверки — ни днем ни ночью покоя. «Это вам для закалки — на Восточном фронте выживают самые выносливые и умелые!» Постоянные придирки, издевательства наших наставников порой было труднее вынести, чем жуткие физические нагрузки».
Обучать артиллеристов сухопутных войск, проводя стрельбы по морю – отдельная песня. Уж такие профи точно себя на фронте покажут! Берегитесь, иваны! На вас иду злые от муштры голворезы!
Пришли. 21 января их погрузили в эшелоны и отправили в Россию. Боевой путь Алоиса начался на Курской дуге. Вроде бы все шло нормально сначала: «Начиная с 15 часов над нами с равными интервалами стали пролетать целые эскадрильи наших пикирующих бомбардировщиков, истребителей и штурмовиков, отправлявшихся бомбить позиции русских. До нас доносился непрерывный гул взрывов. Наш полк тоже открыл огонь из всех калибров. Грохот стоял такой, что ушам было больно. Приходилось суетиться — навести орудие, потом заряжай, огонь, и снова, и снова, и так до бесконечности. Тут уж думать и размышлять было некогда. Только успевай поворачиваться. Лица наши почернели от пороховой гари, мы оглохли, несмотря на защитные наушники. Так продолжалось до ночи. Со стороны русских ответного огня не последовало.
На следующий день мы передвинули наши изрыгающие огонь и металл чудища немного вперед. И снова артобстрел. И снова грохот, гарь и беготня у орудий до Упаду.
После нескольких дней обстрелов и продвижений вперед мы почти вплотную приблизились к позициям русских. Нашим танкам при поддержке авиации и нас, артиллеристов, удалось даже на отдельных участках прорвать оборону противника. Вот тогда я и увидел первые трупы, ими была усеяна перепаханная снарядами земля у окопов русских, а мы шли, перешагивая через них, по только что отвоеванной территории дальше на восток.
Уже к 13 июля мы с боями дошли до деревни Прохоровка, наш путь усеивали трупы погибших красноармейцев». Хотя, страшно уже становилось: «Я благодарил судьбу за то, что мне выпало служить в артиллерии — мы как-никак располагались все-таки в известном отдалении от передовой, но в любую минуту можно было ожидать того, что тебя накроет снарядом противника».
На этом, собственно, весь боевой путь молодого австрияка и закончился. Вся остальная война для него была драпом. Началось русское наступление: «Ночь с 3 на 4 августа мы провели в землянке под Прохоровкой. До 3 часов утра все было относительно спокойно, но потом русские открыли ураганный артиллерийский огонь. В канонаде участвовали и знаменитые «сталинские органы»[4] (многоствольные реактивные минометы). К этому следует добавить и действовавших с воздуха штурмовиков, осыпавших нас градом бомб и щедро поливавших из бортовых пулеметов. Земля тряслась, снаряды в буквальном смысле перепахивали ее, грохот стоял такой, что хоть уши затыкай, но и это помогало мало. Ужас, да и только. Я не мог представить себе в кошмарном сне, что мне придется пережить подобное. Чувствуя неотвратимый конец, мы инстинктивно пытались зарыться поглубже. Признаюсь, такого безграничного страха я не испытывал никогда, казалось, что вот еще немного, и тебя накроет очередным снарядом.
Создавалось впечатление, что Красная Армия только и ждала нашего наступления, чтобы продемонстрировать нам свою безграничную мощь и тем самым обозначить коренной перелом в ходе этой войны.
Какое-то время спустя поступило распоряжение: «К орудиям! Открыть ответный огонь!» Но все мы были в таком состоянии, что об ответном огне и речи быть не могло. Все словно окаменели в своих временных укрытиях. К тому же никто не знал, сколько вообще осталось в живых из нашего дивизиона — отовсюду раздавались крики раненых и призывы о помощи. Сомневаюсь, что в этом хаосе удалось оказать им помощь.
К 18 часам этот ад понемногу стих. Мы стали выбираться из окопов и полузаваленных землянок на воздух, но вскоре на нас стали надвигаться русские танки «Т-34». И снова команда: «К орудиям! Открыть ответный огонь!»
Дрожа от страха, мы кое-как стали наводить еще оставшиеся целыми орудия на танки и все же открыли ответный огонь. Чего только не сделаешь из желания выжить. И нам даже удалось подбить несколько машин врага. Но танки продолжали наползать на нас, следуя извилистым курсом, петляя, как зайцы, чтобы не дать нам прицелиться. Они вели по нам огонь из пушек, а потом проехались по нашим позициям. Все попытки удержать позиции перед натиском стальной армады были бессмысленны, все, кто еще стоял на ногах, брали эти самые ноги в руки и покидали позиции. Я в панике тоже выскочил из своей землянки и без оглядки понесся вперед. Справа и слева земля вздыбливалась от разрывов танковых снарядов, но я, невзирая ни на что, чесал вперед, подгоняемый лишь одной мыслью: «Прочь отсюда!» И многие мои оставшиеся в живых товарищи тоже спасались бегством. Мы мчались, огибая воронки, едва не спотыкаясь о тела погибших. Это был не организованный отход, а просто паническое бегство, отчаянная попытка спасти свою жизнь, когда тебе надеяться уже не на кого и не на что, а лишь на себя самого. Не знаю, сколько я километров отмахал, страх свел на нет чувство времени, я не прислушивался к себе, не забивал себе голову мыслями вроде, мол, выдержу ли я, не упаду ли я, нет — я просто несся вперед. И вскоре понял, что все-таки спасся, что я уже вне досягаемости русских танкистов. Да и грохот боя ощущался здесь слабее. Но я все равно по инерции продолжал бежать».
Ничего, что я длинные цитаты привожу? Но это последняя. Потому что дальше цитировать нечего из книги об участии автора в боевых действиях в составе артиллерийских подразделений вермахта. Следующая попытка повоевать была под Корсунь-Шевченковским. Но там произошло еще всё быстрее, под огнем русской артиллерии снова начался драп. По пути и пушку потеряли – в грязи завязла, вытащить не смогли. Добежали до штаба своего полка там офицер пригрозил их пристрелить за утрату орудия и погнал за пушкой. Пошли, но было уже поздно, там уже русские.
И, наконец, Алоис оказался в 1944 году в Белоруссии. Только начал там воевать, как опять сразу пришлось драпать, на этот раз далеко убежать не успел, попал в плен, чему был несказанно рад.
Только еще одна цитата: «Май 1944 года. Когда меня перестали использовать как корректировщика огня, наш лейтенант отправил меня наводчиком на второе орудие. Командиром расчета был 16-летний кандидат в офицеры, только что из военного училища».
Как вы понимаете, с личным составом в немецкой артиллерии, если у них командирами орудий назначались 16-летние сопляки, было совсем плохо. А в артиллерийские военные училища уже видно 15- летних брали. Это катастрофа. Это свидетельство того, что там личный состав выбивало с не меньшей интенсивностью, чем в пехоте. Выкашивало, в прямом смысле этого слова.
А по-другому быть и не могло, если вы так вооружили свою армию, такими пушками, что оставили ее почти беззащитной перед артиллерией противника. Тот же Юрий Игнатьевич Мухин, расписывая умных немцев, знавших, как взрываются снаряды, забыл (да и не знает он), что кроме стрельбы по пехоте и танкам, существует еще один вид артиллерийского боя. Забыли об этом и те, кто отвечал за подготовку артиллерии вермахта к войне.
Поэтому расчеты немецких 80-мм минометов образца 1932 года, которых в вермахте было на лето 1941 года порядка 14 тысяч штук, являлись подобием смертников. Если кто-то из них выжил в той войне, то, подозреваю, он сломал свой миномет и убежал подальше от фронта. Дело даже не в том, что немецкие конструкторы к этой трубе придумали мину с таким чувствительным взрывателем, что даже в дождь стрелять нельзя было, а уж оборудовать позицию в лесу и оттуда кидать по русским мины – тем более. Если мина случайно за ветку заденет – она над расчетом и разорвется. Т.е., стрелять можно было только в чистом поле. Но в чистом поле расчет этого миномета чувствовал себя как в тире, если русские выставляли против него аналогичную систему. Только не стрелками в тире себя немцы чувствовали, а мишенями, которые безнаказанно расстреливаются…
Благодарю за поддержку
карточка Сбербанка 2202200535946089.
карточка Тинькофф 5213 2439 6756 4582