Книга о начале ВОВ. Черновые отрывки. Малой кровью, могучим ударом. Часть 11.
… К сожалению, в подавляющем большинстве даже советских фильмов о войне совершенно никак не показана работа командиров уровня от батальона и ниже во время боя. И не только в фильмах, даже в книгах. Даже в повестях такого писателя, как Юрий Бондарев, относящегося к категории так называемых лейтенантских писателей. Более-менее – «В окопах Сталинграда» В.Некрасова. Но это почти исключение из общего правила. Общее правило – показать героизм. Не мастерство, умение, командирскую работу, а героизм. Поэтому всё, что читатель военной прозы и зритель военных фильмов читает и видит – это взводные и ротные в героической истерике мечутся по окопам и орут в телефонную трубку с оборванным проводом. Я даже почти не утрирую.
Истоки такого положения в том, как в СССР формировался писательский корпус. Наглядный пример, если брать писавших о войне – Константин Симонов. Родился в 1915 году, захотел стать писателем, в 1935 году, в двадцать лет, поступил в Литературный институт имени Горького, закончил его и в 1939 году был направлен военным корреспондентом на Халхин-Гол. После командировки стал специализироваться на военной теме. Но сам по себе Симонов – не военный, хотя во время войны и носил военную форму, как корреспондент «Красной Звезды». Грубо выражаясь, он не был специалистом в той теме, которая была основной в его творчестве. Он не жил в ней, он видел ее со стороны и даже больше не видел, а слышал, опрашивая военных, как корреспондент.
И Симонов – типичный пример. Выучился на писателя и стал писать о войне. И такая же проблема с советской прозой, называемой производственной. Писателей пытались гонять по командировкам туда, где они должны были изучать ту тему, о которой нужно было сочинять романы и повести, оплачивали им эти командировки, всячески стимулировали. Кто-то из писателей добросовестно пытался вникнуть, кто-то халтурил, но всегда получалось, в среднем, уже литературная халтура в смысле описания как самой войны, так и производства в мирное время. Характеры, герои, развитие сюжета – этому в Литературном институте учили. Не учили только той специальности, людей которой будущий писатель изображал.
Производство, так сказать, писателей в специальном институте – конечно, глупость. Не делаются писатели в специальных институтах. Но Советской власти, получившей в наследство от РИ писательскую интеллигенцию, массе которой было совершенно чуждо то, чем живут какие-нибудь рабочие, даже инженеры, да еще и убежавшей в эмиграцию, в большинстве своем, деваться было некуда. Приходилось заниматься производством своих, «пролетарских» писательских кадров, чтобы не завалить на бок идейно-воспитательную работу с населением. В принципе, с задачей справились, писатели появились, даже были очень хорошие писатели. Только литература, в массе своей, превратилась именно в описание трудового и военного подвига без всяких «нюансов», о которых пишущие были не в курсе.
Был сформирован такой своеобразный стиль советской литературы, в которой тон задавали выпускники Литературного института. В почти любом рассказе, романе, любой повести о военных и людях труда можно было прочитать о душевных терзаниях и порывах героев, но о специальности, профессии этих героев читатель не получал почти никакого представления. И откуда оно могло там взяться, это представление, если сам писатель этой специальностью, профессией не владел?
Да, пожалуй, еще и по рукам дадут, если в редакцию какой-нибудь военный или производственник принесет свою повесть, в которой будут «нюансы», раскритикуют за увлеченность «бытом», укажут, что дело писателя – характер и эпоха, а не то, как ключом гайку на болт закручивать. Даже если примут к печати, то кривясь. Как пример, повесть фронтового лейтенанта В.Курочкина «На войне как на войне». Шедевр именно лейтенантской литературы. Ее вершина. Напечатали, сдержанно похвалили. Даже фильм сделали. Но ни премий, ни наград. Так Курочкин еще и Литературный институт заочно окончил, так бы «На войне как на войне» осталась вообще только в виде рукописи.
Может быть, я преувеличиваю, но вы в романе К.Симонова «Живые и мертвые» сможете найти хоть что-то, касаемое самой командной деятельности одного из главных героев - Серпилина. Там только командирские дрязги и всякие высокопарные словеса о войне, на которые в боевой обстановке у человека, занимавшего должность аналогичной Серпилинской, элементарно не было бы времени.
Такой литературный подход, именно в литературе, рассчитанной на массового читателя, в художественной, оказался весьма вредным в итоге. Массовый советский читатель не получил почти абсолютно никакого представления о том, что происходило на поле боя, как там действовали советские солдаты и командиры, зато осознал – трудности и героизм. Особенно трудности. Причем, трудности и лишения – одной стороны, советской. Что там было у немцев – читателю никто не доносил. Немецкая сторона в нашей литературе и нашем кинематографе стала какой-то темной, бездушной силой, у которой не было таких трудностей и лишений. Я это серьезно. Общий образ советской военной литературы и кинематографа – мы преодолеваем трудности, лишения, проявляя героизм в противостоянии с сильным, коварным до зубов вооруженным противником.
Я не напрасно ушел в такое обширное отступление насчет литературы. Именно на ее образ прекрасно легла, как на подготовленную почву, вся постперестроечная и современная историография о превосходстве вермахта. В том числе и в артиллерии. Теперь российскому читателю, после советской литературы, не составляет труда впарить, что только благодаря героизму, вопреки колоссальным потерям, была сломана немецкая военная машина. Ведь массовому читателю так и не объяснили, что на самом деле происходило с этой машиной на поле боя, когда она сталкивалась с советскими бойцами и командирами, вооруженными коряво и глупо сляпанным оружием, как нам сейчас объясняют всяческие эксперты, наподобие Широкорада. Чтобы понять, насколько труднее и страшнее воевать было именно немцам, нужно знать хотя бы основы того, чем в бою занимались командиры и бойцы нашей армии, да не только нашей, обеих воюющих сторон.
И тогда станет понятно, почему немцы пришли к необходимости копировать советский 120-мм миномет и вооружать им свои батальонные минометные подразделения, тогда как у наших на вооружении батальонов так и оставался 82-мм. До 43-го года, пока не получили копию миномета Шавырина, немецкие батальонные минометчики были настоящими смертниками. Проблема в том, что дальность стрельбы их 80-мм миномета была меньше, как минимум, на 600 метров, чем у советского. Это очень много для этой системы оружия. Это оружие переднего края. Огонь из него ведется по целям прямой видимости. Т.е., и стреляющие видят по кому стреляют, и те, по кому стреляют, видят стреляющих. Если минометная батарея немцев, вот эти 80-мм штуки, открывает огонь по нашим позициям, то первое, что делает командир нашей минометной роты (у нас они не батареями, а ротами назывались) – начинает организовывать подавление огня противника.
Для этого ему не нужно даже выдвигать расчеты на дистанцию поражения противником. Он выставит свои орудия дальше, чем немцы могут достать его из своих минометов и расстреляет немецкую батарею. Безнаказанно расстреляет.
А наша минометная рота может вести огонь по переднему краю противника за пределами досягаемости огня немецких минометов. Немцам же, чтобы подавить наших, придется выходить на дистанцию нашей досягаемости. Да они на это и не пойдут, если не самоубийцы. Они будут задействовать артиллерию полка, пушки. Но это –время. И у артиллеристов это время не секундами измеряется. А с пушками – еще хуже…
Поэтому к 1944 году командирами орудий в вермахте ходили 16-летние юнцы. Даже в пушечной артиллерии. А уж минометчиков у них выкашивало хлеще, чем пехоту…
Благодарю за поддержку
карточка Сбербанка 2202200535946089.
карточка Тинькофф 5213 2439 6756 4582
Истоки такого положения в том, как в СССР формировался писательский корпус. Наглядный пример, если брать писавших о войне – Константин Симонов. Родился в 1915 году, захотел стать писателем, в 1935 году, в двадцать лет, поступил в Литературный институт имени Горького, закончил его и в 1939 году был направлен военным корреспондентом на Халхин-Гол. После командировки стал специализироваться на военной теме. Но сам по себе Симонов – не военный, хотя во время войны и носил военную форму, как корреспондент «Красной Звезды». Грубо выражаясь, он не был специалистом в той теме, которая была основной в его творчестве. Он не жил в ней, он видел ее со стороны и даже больше не видел, а слышал, опрашивая военных, как корреспондент.
И Симонов – типичный пример. Выучился на писателя и стал писать о войне. И такая же проблема с советской прозой, называемой производственной. Писателей пытались гонять по командировкам туда, где они должны были изучать ту тему, о которой нужно было сочинять романы и повести, оплачивали им эти командировки, всячески стимулировали. Кто-то из писателей добросовестно пытался вникнуть, кто-то халтурил, но всегда получалось, в среднем, уже литературная халтура в смысле описания как самой войны, так и производства в мирное время. Характеры, герои, развитие сюжета – этому в Литературном институте учили. Не учили только той специальности, людей которой будущий писатель изображал.
Производство, так сказать, писателей в специальном институте – конечно, глупость. Не делаются писатели в специальных институтах. Но Советской власти, получившей в наследство от РИ писательскую интеллигенцию, массе которой было совершенно чуждо то, чем живут какие-нибудь рабочие, даже инженеры, да еще и убежавшей в эмиграцию, в большинстве своем, деваться было некуда. Приходилось заниматься производством своих, «пролетарских» писательских кадров, чтобы не завалить на бок идейно-воспитательную работу с населением. В принципе, с задачей справились, писатели появились, даже были очень хорошие писатели. Только литература, в массе своей, превратилась именно в описание трудового и военного подвига без всяких «нюансов», о которых пишущие были не в курсе.
Был сформирован такой своеобразный стиль советской литературы, в которой тон задавали выпускники Литературного института. В почти любом рассказе, романе, любой повести о военных и людях труда можно было прочитать о душевных терзаниях и порывах героев, но о специальности, профессии этих героев читатель не получал почти никакого представления. И откуда оно могло там взяться, это представление, если сам писатель этой специальностью, профессией не владел?
Да, пожалуй, еще и по рукам дадут, если в редакцию какой-нибудь военный или производственник принесет свою повесть, в которой будут «нюансы», раскритикуют за увлеченность «бытом», укажут, что дело писателя – характер и эпоха, а не то, как ключом гайку на болт закручивать. Даже если примут к печати, то кривясь. Как пример, повесть фронтового лейтенанта В.Курочкина «На войне как на войне». Шедевр именно лейтенантской литературы. Ее вершина. Напечатали, сдержанно похвалили. Даже фильм сделали. Но ни премий, ни наград. Так Курочкин еще и Литературный институт заочно окончил, так бы «На войне как на войне» осталась вообще только в виде рукописи.
Может быть, я преувеличиваю, но вы в романе К.Симонова «Живые и мертвые» сможете найти хоть что-то, касаемое самой командной деятельности одного из главных героев - Серпилина. Там только командирские дрязги и всякие высокопарные словеса о войне, на которые в боевой обстановке у человека, занимавшего должность аналогичной Серпилинской, элементарно не было бы времени.
Такой литературный подход, именно в литературе, рассчитанной на массового читателя, в художественной, оказался весьма вредным в итоге. Массовый советский читатель не получил почти абсолютно никакого представления о том, что происходило на поле боя, как там действовали советские солдаты и командиры, зато осознал – трудности и героизм. Особенно трудности. Причем, трудности и лишения – одной стороны, советской. Что там было у немцев – читателю никто не доносил. Немецкая сторона в нашей литературе и нашем кинематографе стала какой-то темной, бездушной силой, у которой не было таких трудностей и лишений. Я это серьезно. Общий образ советской военной литературы и кинематографа – мы преодолеваем трудности, лишения, проявляя героизм в противостоянии с сильным, коварным до зубов вооруженным противником.
Я не напрасно ушел в такое обширное отступление насчет литературы. Именно на ее образ прекрасно легла, как на подготовленную почву, вся постперестроечная и современная историография о превосходстве вермахта. В том числе и в артиллерии. Теперь российскому читателю, после советской литературы, не составляет труда впарить, что только благодаря героизму, вопреки колоссальным потерям, была сломана немецкая военная машина. Ведь массовому читателю так и не объяснили, что на самом деле происходило с этой машиной на поле боя, когда она сталкивалась с советскими бойцами и командирами, вооруженными коряво и глупо сляпанным оружием, как нам сейчас объясняют всяческие эксперты, наподобие Широкорада. Чтобы понять, насколько труднее и страшнее воевать было именно немцам, нужно знать хотя бы основы того, чем в бою занимались командиры и бойцы нашей армии, да не только нашей, обеих воюющих сторон.
И тогда станет понятно, почему немцы пришли к необходимости копировать советский 120-мм миномет и вооружать им свои батальонные минометные подразделения, тогда как у наших на вооружении батальонов так и оставался 82-мм. До 43-го года, пока не получили копию миномета Шавырина, немецкие батальонные минометчики были настоящими смертниками. Проблема в том, что дальность стрельбы их 80-мм миномета была меньше, как минимум, на 600 метров, чем у советского. Это очень много для этой системы оружия. Это оружие переднего края. Огонь из него ведется по целям прямой видимости. Т.е., и стреляющие видят по кому стреляют, и те, по кому стреляют, видят стреляющих. Если минометная батарея немцев, вот эти 80-мм штуки, открывает огонь по нашим позициям, то первое, что делает командир нашей минометной роты (у нас они не батареями, а ротами назывались) – начинает организовывать подавление огня противника.
Для этого ему не нужно даже выдвигать расчеты на дистанцию поражения противником. Он выставит свои орудия дальше, чем немцы могут достать его из своих минометов и расстреляет немецкую батарею. Безнаказанно расстреляет.
А наша минометная рота может вести огонь по переднему краю противника за пределами досягаемости огня немецких минометов. Немцам же, чтобы подавить наших, придется выходить на дистанцию нашей досягаемости. Да они на это и не пойдут, если не самоубийцы. Они будут задействовать артиллерию полка, пушки. Но это –время. И у артиллеристов это время не секундами измеряется. А с пушками – еще хуже…
Поэтому к 1944 году командирами орудий в вермахте ходили 16-летние юнцы. Даже в пушечной артиллерии. А уж минометчиков у них выкашивало хлеще, чем пехоту…
Благодарю за поддержку
карточка Сбербанка 2202200535946089.
карточка Тинькофф 5213 2439 6756 4582