June 27th, 2016

Ворошилов . (из черновика книги).

    Чтение мемуаров наших маршалов и генералов – очень увлекательное занятие.  После них детективы вы читать уже не сможете. Скучными они вам казаться будут.   Я не знаю, и сегодня это установить вряд ли возможно, что в этих воспоминаниях написано самими авторами, что туда вписано редакторами,  с какой целью  писались вещи, которые выглядят предельно странно, специально это делалось или нет.   Только по «Воспоминаниям и размышлениям» Г.К.Жуков получил из редакции замечания по рукописи на 500 страницах, ему пришлось их перерабатывать, иначе книга никогда свет не увидела бы, поэтому черт его знает, что сам Жуков хотел там написать и  что его вынудили написать.   Георгий Константинович хоть и запутался в конце жизни, но все-таки солдатом был, не очень верится, что он столько лжи откровенной мог вставить по собственной воле в свои воспоминания. 
      Есть еще один генерал, который сумел оставить в своих мемуарах довольно интересные сведения о Клименте Ефремовиче…
           Примерно с 1942 года в биографии Ворошилова зияет провал.   Мы всегда так и думали, что его за неспособность командовать войсками в современной войне отодвинули в угол, где он тихо сидел, не во что не вмешиваясь…   оставаясь членом Ставки ВГК.  
         Этот провал мне долго не давал покоя.   Зачем Сталину,  Верховному, нужен был в Ставке петрушка, который имел только прошлые заслуги?  Тихонько вывели бы его и никаких проблем.  Но до 1944 года в Ставке держали, а когда вывели, то, судя по дальнейшему назначению, поставили на самый сложный участок работы.
          Но Тегеранская конференция поставила всё на свои места.   Участие в ней даже В.М.Молотова  затушевывается,   в вот о том, чем там занимался К.Е.Ворошилов – абсолютная тишина.    Самый важный вопрос, который решался в Тегеране – второй фронт.  Поэтому и состав делегации  должен быть только таким:  глава государства, глава внешнеполитического ведомства и …  глава военного ведомства. Правильно?  А Сталин был и главой государства, и наркомом обороны.  Значит,  кто-то в составе делегации был лишним?  Да вот нет.  В Тегеране шли переговоры не только Сталина с лидерами стран-союзников, но еще и переговоры между министрами иностранных дел, и между военными участниками делегаций.  Т.е.,  Иосифу Виссарионовичу, петрушка  там был не нужен. Ему был нужен высший военный авторитет в СССР после него, который мог бы вести на равных переговоры с американскими и английскими военными.
          А военная часть  делегаций была такой. У американцев : начальник штаба армии США генерал Д. Маршалл, главнокомандующий военно-морскими силами США адмирал Э. Кинг, начальник штаба военно-воздушных сил США генерал Г. Арнольд, начальник штаба президента адмирал У. Леги.
    У англичан:   начальник имперского генерального штаба генерал А. Брук, первый морской лорд Э. Кеннингхэм, фельдмаршал Д. Дилл, главный маршал авиации Ч. Портал, начальник штаба министра обороны X. Исмей.
       Более, чем представительный состав.     Если  оставаться в представлении, что самыми  важными военными у нас во время войны были Жуков с Василевским, то они и должны были там присутствовать.  Но нет, забыли их захватить с собой.  Пришлось Клименту Ефремовичу за всех отдуваться.
      И это еще не всё.  И.В.Сталин на время Конференции обязанности Главнокомандующего с себя не снимал, значит, в Тегеран перемещалась и Ставка.  Не вся полностью, естественно, а ее костяк.  Война же продолжалась, как раз в те дни под Киевом была осень сложная и опасная ситуация.  Вот и поехал Главнокомандующий на переговоры,  взяв с собой…  К.Е.Ворошилова.  Вот вам костяк Ставки ВГК – И.В.Сталин, К.Е.Ворошилов.  Два главных действующих лица в руководстве фронтами.
       Сергей Матвеевич Штеменко  был в то время начальником Оперативного Управления Генштаба.  Он вспоминает о том, как его повезли в Тегеран так:
«Днем 24 ноября 1943 года А. И. Антонов сказал мне:
— Будьте готовы к отъезду. Возьмите карты всех фронтов и прихватите шифровальщика. Куда и когда поедете, узнаете позже.
Вопросов мы привыкли не задавать. Все было ясно и без того — предстоит какая-то важная поездка.
В два часа ночи за мной заехал нарочный из Кремля. Я доложил А. И. Антонову, взял портфель с картами, и мы тронулись в путь… Проделав несколько замысловатых поворотов после Кунцева, мы наконец выехали к железной дороге на какую-то незнакомую мне воинскую платформу. На путях темнел поезд. Сопровождающий подвел меня к одному из вагонов и коротко бросил:
— Поедете здесь.
В вагоне, кроме меня, никого не было. Проводник показал купе. Мелькнуло предположение: «Видимо, мне предстоит сопровождать на фронт кого-то из Ставки».
Вскоре за окном послышался скрип снега под ногами. В вагон вошли К. Е. Ворошилов и еще два человека. Климент Ефремович поздоровался и сказал:
— К вам явится комендант поезда. Скажите ему, где и на какое время нужно будет сделать остановку поезда, чтобы к одиннадцати часам собрать данные об обстановке по всем фронтам и доложить их товарищу Сталину. В последующем будете докладывать, как в Москве, три раза в сутки...».

          Ничего странного не видите?  Конечно, С.М.Штеменко человек военный, а военный человек отличается от испуганного ботана именно тем, что его невозможно заставить выполнять приказы кого ни попадя. Будь это хоть Папа Римский.  Военному прежде всего нужно знать полномочия лица, который ему  приказывает. 
       Но Сергею Матвеевичу, его непосредственный начальник, генерал Антонов, даже намека не сделал, что именно в распоряжение Климента Ефремовича он поступает.  И Штеменко даже не попытался уточнить полномочия Ворошилова им распоряжаться.  Мгновенно «упал и отжался».
    Вот как это оценить?    Только то, что И.В.Сталин, как Главнокомандующий, имел право отдавать любые приказы любому военнослужащему, и…  Был еще один человек, который такое же право имел?  К.Е.Ворошилов.  По поведению начальника Оперативного Управления Генштаба никакого другого вывода я сделать не могу.
Buy for 100 tokens
***
...

Ворошилов . (из черновика книги).

В армии есть две категории начальников – командиры и штабные.  Первых тяжело загнать на штабную должность, вторые  стремятся на командирскую должность уйти.  Но почти любой командир может быть начальником штаба, а вот далеко  не каждый штабист пригоден к командной должности.  Поэтому им приходится сидеть в штабах-канцеляриях и корпеть над бумажками. Помните, как К.К.Рокоссовский характеризовал Георгия Жукова, когда он еще его подчиненным был?  «Штабную работу органически ненавидит».  Кое-кто в этом видит недостаток Жукова.   А слова «ненавидит» и не «знает»,  или «не способен выполнять»  - это не синонимы.   Военные понимают, что Рокоссовский дал положительную характеристику своему подчиненному -  командир.  И, скорей всего, написал это в характеристике по просьбе самого Жукова, чтобы никто его каким-нибудь начштаба не загнал.
      Когда наркомом Обороны пришел С.К.Тимошенко он, зная, конечно, об этой характеристике,  Георгия Константиновича поставил Начальником Генштаба.  Зачем это нужно было – сейчас сказать трудно. Василевский утверждал, что Сталину показалось некорректным после финской войны сменить наркома Обороны, а начальника Генштаба оставить прежнего.  О Тимошенко уже видно даже заикаться в свете политики партии боялись, поэтому Александр Михайлович и соврамши.  Вопрос с начальником Генштаба не мог быть решен без участия наркома.  Это его подчиненный, а не Сталина.  Не нужно Сталину приписывать, что он всех сам в стране назначал, он грамотным руководителем все же был, а не самодуром.
     Только одно могу предположить, что Жуков имел боевой опыт, а у Шапошникова его, кроме как в германскую, не было.  Нужен был командир, который мог бы перестроить работу штаба под условия приближающейся войны, а дальше уже и штабного можно ставить опять на должность.  До Жукова еще и К.А.Мерецков успел в том кресле посидеть, но, кажется, не совладал с тем болотом.  Там болото было исторически сложившимся,  почти все военспецы Троцкого шли не в командиры, а в начальники штабов. Вот Тимошенко и выдвинул туда человека, который мог одним командирским голосом привести штабных в «трепет и изумление».  Кажется, это ему удалось. Всю войну эти крючки по фронтам летали в командировки и не бухтели, строя из себя элиту.  Только уже после смерти Сталина стали изображать главных действующих лиц и писать, что вот как неправильно их из теплых кабинетов Генштаба посылали в войска. И стали всячески в мемуарах выпячивать свою роль «организаторов побед».  Вот в этом я вижу и загадочные появления в «восстановленных» главах книги Рокоссовского многочисленные упоминания о Генштабе.   Именно туда для редактуры и цензурирования поступали рукописи мемуаров, там они и дорабатывались.    А сами генштабисты свою роль в ВОВ описывали так, что до сих пор у историков при слове «Генштаб» в зобу от восторга перехватывает.    Вот и С.М.Штеменко катанул мемуар в подобном ключе. Представил себя особо значительным лицом в командовании.  Поэтому получилось у него местами нечто удивительное. Например, вот как, находясь в Тегеране, работал Верховный:
«На протяжении всего срока работы конференции я занимался своим делом: регулярно три раза в день собирал по телеграфу и телефону ВЧ сведения об обстановке на фронтах и докладывал их Сталину. Как правило, доклады мои слушались утром и после заседания глав правительств (а заседали они обычно по вечерам).
Почти ежедневно А. И. Антонов передавал мне проекты распоряжений, которые необходимо было скрепить подписью Верховного Главнокомандующего. После того как Сталин подписывал их, я сообщал об этом в Москву, а подлинники документов собирал в железный ящик, хранившийся у шифровальщика.
Один или два раза Сталин сам разговаривал с Антоновым. Был также случай, когда он лично связывался с Ватутиным и Рокоссовским и выяснял у них возможности ликвидировать контрнаступление противника под Киевом. Особенно его интересовало мнение Рокоссовского, фронт которого должен был оказать содействие фронту Ватутина на мозырском направлении».

       Что-то выпало?  Естественно,  фронтами командовал не Антонов, а Сталин, который со штабным всего один или два раза разговаривал, зато почти каждый день подмахивал уже готовые распоряжения.  Много на себя генштабисты берут, они проекты распоряжений могли готовить только после конкретных указаний Верховного, о чем распоряжение должно быть.  Наизображали из себя «мозгов армии».
     Но Сергей Матвеевич был одержим нестерпимым зудом описать свою выдающуюся роль во всех операциях  Красной Армии, поэтому ему пришлось невольно открыть еще одну страницы жизни Климента Ефремовича Ворошилова.  
      В 1943 году началось освобождение Крыма.   Сначала нужно было разработать план. Без штабных здесь никак не обошлось.  «22 сентября по запросу Ставки А. М. Василевский доложил свои соображения на этот счет». Т.е., не Ставка соображала, а Василевский.
   Ладно, дальше уже Ставка соображала, и  Сталин посылает туда Ворошилова:
«— Задачу по овладению Крымом надо решать совместным ударом войск Толбухина и Петрова с привлечением Черноморского флота и Азовской флотилии,— сказал он.— Пошлем к Петрову товарища Ворошилова. Пусть посмотрит и доложит, как это лучше сделать. Штеменко поедет с ним от Генштаба.
Сталин всегда отдавал предпочтение докладам с места событий.
До того мне, не считая поездки в Тегеран, не приходилось близко соприкасаться с Ворошиловым, хотя, как и все военные, я много был наслышан о нем. Поэтому командировку воспринял с повышенным интересом».

       Много он был наслышан…  Ну-ну…

Ворошилов . (из черновика книги).

          Проблемы С.М.Штеменко с Ворошиловым начались уже в пути, в поезде.  Бывшего наркома, как понимаю, заинтересовал уровень общего развития Сергея Матвеевича:
«Из Москвы мы выехали в вагоне К. Е. Ворошилова. Климента Ефремовича сопровождали два помощника — генерал-майор Л. А. Щербаков и полковник Л. М. Китаев, кстати сказать, мои однокурсники по академии. Со мной, как обычно, ехал шифровальщик. На месте к нам должны были присоединиться еще несколько офицеров Генштаба.
Уже при первых беседах с Ворошиловым по пути на Кубань я имел возможность убедиться, что это очень начитанный человек, любящий и понимающий литературу и искусство. В его вагоне оказалась довольно большая и со вкусом подобранная библиотека. Как только мы исчерпали самые неотложные служебные вопросы и сели за ужин, Климент Ефремович поинтересовался, какие оперы я знаю и люблю. Мною были названы «Кармен», «Риголетто», «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Борис Годунов», «Чио-Чио-сан».
— Эх, батенька,— засмеялся Ворошилов,— этого же очень мало. [156]
И начал перечислять названия оперных произведений, о которых до того я даже не слышал.
— А кого из композиторов вы предпочитаете? — продолжал наступать Ворошилов.
Ответить на такой вопрос было нелегко. Я никогда не считал себя тонким знатоком музыки, хотя относился к ней далеко не безразлично, посещал и оперу и концерты. Вместе с моим другом Григорием Николаевичем Орлом, будучи еще слушателями Академии бронетанковых войск, мы подкопили денег и приобрели себе патефоны, а затем всю зиму добывали пластинки. В то время это было трудное дело. Почти каждое воскресенье поднимались спозаранок и отправлялись с одним из первых трамваев в центр города, чтобы занять очередь в каком-нибудь магазине, торговавшем записями оперных арий в исполнении Козловского, Лемешева, Михайлова, Рейзена или пластинками с голосами певцов оперетты Качалова, Лазаревой, Гедройца и других популярных тогда артистов. Очень нравились нам и романсы, народные песни, а также наша советская песенная музыка.
Рискуя оконфузиться перед К. Е. Ворошиловым, я тем не менее рассказал ему все это без утайки. Мой собеседник сочувственно улыбнулся и заметил только, что музыка всегда украшает жизнь, делает человека лучше.
«Экзамен» по литературе прошел более успешно. Я не только ответил на заданные мне вопросы по отечественной классике, но показал и некоторую осведомленность в отношении произведений западноевропейских писателей прошлого и современности».

              По вечерам Климент Ефремович просил обычно Китаева читать вслух что-нибудь из Чехова или Гоголя. Чтение продолжалось час-полтора. Китаев читал хорошо, и на лице Ворошилова отражалось блаженство».
       Вы только не подумайте, что Штименко описывает всё это с точки зрения приязни к Клименту Ефремовичу.  Он своего бывшего наркома почти ненавидел, сами дальше поймёте.  Поэтому Ворошилов в его мемуарах, хоть культурный и начитанный, но – сибарит. Свой вагон с библиотекой, всю оперу наизусть знает…    Но маршалу это было легко, а вот Сергею Матвеевичу пластинки добывать трудно было.  Только библиотеку просто так в вагон не стаскивают, если катаются в нем редко.  Библиотека в вагоне – это, значит, вагон и частое рабочее место (не один же Чехов там на полках стоял, наверно, даже Уставы были), и почти дом. Т.е. мотался в нем Климент Ефремович очень и очень часто по просторам страны.  Но не в Сочи загорать, конечно, а по фронтам  либо заводам, как член Ставки и заместитель Председателя Совнаркома.   И куда же, интересно,  все эти сведения делись?  Где воспоминания очевидцев об этом?
        А про чтение  офицером-порученцем  Чехова или Гоголя по вечерам – это даже очень и очень странно.  Как-то не по-офицерски.   Положено офицеру  в командировке  стол стаканами с чистым спиртом сервировать, да санитарок молоденьких для компании позвать.  Потом такими советские генералы и станут.  Про «Травиату» уже разговоров они не вели.  Про баб-с больше.
       Самое же неприятное  Штименко ждало по прибытии на фронт.  Климент  Ефремович, оказывается, не в штабах штаны протирать поехал: «На разрушенную и сожженную в недавних боях станцию Варениковскую наш поезд прибыл с рассветом. Там встретили нас И. Е. Петров и член Военного совета В. А. Баюков.
— Везите прямо на плацдарм,— приказал К. Е. Ворошилов, и вся наша группа заняла места в автомашинах.  Ехали быстро. Скоро миновали Темрюк. Тамань — по определению Лермонтова, «самый скверный городишко» — осталась в стороне. Без происшествий прибыли на косу Чушка.
— Здесь не задерживайтесь, пожалуйста, коса под обстрелом,— предупредили нас.
Небезопасно было и в проливе, через который мы шли к берегам Крыма на бронекатере».
          Командировочка-то  с Ворошиловым не совсем просто оказалась, можно было и героем по-смертно стать.
          На плацдарме весь комфорт с библиотекой сразу и закончился: «К. Е. Ворошилову, мне и всем, кто прибыл с нами, отвели три землянки на обращенном к проливу скате одной из высот».
           А дальше командировка становилась всё более и более опасной и никаких молоденьких санитарок даже близко не намечалось: «Работу начали сразу же. К. Е. Ворошилов заслушал доклады И. Е. Петрова и командующего Черноморским флотом Л. А. Владимирского. На следующий день побывали в двух стрелковых корпусах: в 11-м [161] у генерал-майора Б. Н. Аршинцева и в 16-м у генерал-майора К. И. Провалова. Неугомонный Климент Ефремович не ограничился только тем, что услышал от командиров корпусов и увидел сам с их НП. Он рвался в окопы, на передний край, хотя, по правде говоря, делать там ему было нечего. Отговорить его от этого не удавалось.
— Никогда под пулями не кланялся и врага не боялся,— парировал он все наши доводы.—А если кто считает, что там и без нас обойдутся, может со мной не ходить.
После этого попробуй задержаться на НП или в штабе. Все, конечно, пошли в дивизии и полки первого эшелона».
    Оговорка у Сергея Матвеевича о том, что на переднем крае при планировании боевой операции делать было нечего -  просто замечательная!  Поразительная по своей откровенности!  Это как же они воевали, штабные полководцы?  По карте прикинули направление прорыва, а там дальше пусть Ванька-взводный со своей пехотой отдуваются?  Командирам с большими звездами такое ерундой, как своими глазами систему обороны противника увидеть и рассчитать требуемые для ее подавления средства не нужно, потому что там, на передке, снайпера стреляют и снаряды летают.  Шкура генеральская слишком дорогая, чтобы ею рисковать ради такой ерунды.
           А дальше  большая цитата из С.М.Штеменко, но она обязательна для того, чтобы понять стиль работы Климента Ефремовича и отношение к нему  штабных, которым приходилось из-за старого черта на пузе по переднему краю ползать, жизнью рискуя:
«Провели тщательную рекогносцировку местности, рассчитали силы и средства, определили время на подготовку. 22 декабря К. Е. Ворошилов при участии И. Е. Петрова и Л. А. Владимирского рассмотрел план действий. Планом предусматривалось прорвать немецкую оборону на правом фланге плацдарма. Для обеспечения успеха прорыва и захвата командных высот, которые трудно было атаковать в лоб, а также для отвлечения внимания, сил и средств противника с направления нашего главного удара намечалось высадить на побережье Азовского моря в ближайшем тылу немецких войск с удаления четырех-пяти километров от нашего переднего края тактический морской десант.
На первых порах все с этим согласились. Однако при решении вопросов взаимодействия и взаимного обеспечения операции возникли затруднения. В то время как И. Е. Петров отводил флоту первостепенную роль в обеспечении наступления всем необходимым, Л. А. Владимирский полагал, что привлечение флота к морским перевозкам и высадке тактических морских десантов для него задача второстепенная. Достаточных сил на это он не выделял. Переправу войск и грузов Отдельной Приморской армии командование Черноморского флота пыталось переложить на плечи только Керченской военно-морской базы, которая никак не могла справиться с таким делом.
И. Е. Петров резко высказал свое неудовольствие по этому поводу и заявил К. Е. Ворошилову, что вопросы взаимодействия с флотом нужно решить капитально и в соответствии с принятым в наших Вооруженных Силах порядком. Климент Ефремович приказал созвать совещание и там покончить со всеми спорами, добившись единого понимания задач и способов их решения. Состоялось оно 25 декабря в штабе Азовской военной флотилии, в Темрюке. От Отдельной Приморской армии на совещание прибыли И. Е. Петров, его заместитель генерал-лейтенант К. С. Мельник, члены Военного совета генерал-майоры В. А. Баюков и П. М. Соломко. Черноморский флот представляли вице-адмирал Л. А. Владимирский и член Военного совета контр-адмирал П. М. Кулаков. Присутствовали также заместитель наркома Военно-Морского Флота генерал-лейтенант И. В. Рогов, представители Азовской военной флотилии и 4-й воздушной армии. Председательствовал К. Е. Ворошилов.
Дебаты между И. Е. Петровым и Л. А. Владимирским разгорелись здесь еще жарче. Причем командующий Приморской армией показал полную осведомленность в отношении сил и средств флота в районе расположения своих войск и добился ясности насчет обязанностей и ответственности флота по перевозкам. В то же время на совещании были уточнены задачи армии, согласованы сроки и порядок всех совместных мероприятий по обеспечению операции.
В конце совещания я зачитал проект ежедневного доклада в Ставку, [163] где проведенное обсуждение представлялось как обычное подготовительное мероприятие накануне предстоящей операции. Однако К. Е. Ворошилов решил иначе: он предложил оформить особый протокол ко взаимодействию армии с флотом, записав туда все, что возлагалось на флот и что на армию, а затем скрепить все это подписями ответственных представителей каждой из заинтересованных сторон. Всего на протоколе, но определению К. Е. Ворошилова, должно было красоваться десять подписей, включая его собственную и мою.
К этому времени я уже отлично знал работу Ставки и отношение ее членов, особенно И. В. Сталина, к порядку решения важных вопросов. На моей памяти бывали случаи, когда в Ставку поступали документы за многими подписями. Верховный Главнокомандующий резко критиковал их, усматривая в таких действиях нежелание единоначальника или Военного совета взять на себя ответственность за принятое решение или, что еще хуже, их неверие в правильность собственных предложении.
— Вот и собирают подписи,— говорил он,— чтобы убедить самих себя и нас.
Верховный требовал, чтобы все представляемые в Ставку документы подписывали командующий и начальник штаба, а наиболее важные (например, ежедневные итоговые донесения и планы операций) скреплялись бы тремя подписями: к первым двум добавлялась еще подпись члена Военного совета.
Я откровенно высказал Клименту Ефремовичу свои опасения насчет предложенного им протокола и просил, чтобы этот документ подписали по крайней мере не более трех лиц. Но Климент Ефремович расценил это как неуважение к присутствующим, как попытку присвоения коллективно выработанного решения. Он настоял на своем, и документ был подписан десятью персонами. Назвали его так: «Протокол совместного совещания военных советов Отдельной Приморской армии (генерал-полковник Петров, генерал-майор Баюков, генерал-майор Соломко и генерал-лейтенант Мельник) и Черноморского флота (вице-адмирал Владимирский и контр-адмирал Кулаков) с участием Маршала Советского Союза тов. Ворошилова К. Е., начальника Оперативного управления Генштаба генерал-полковника тов. Штеменко, заместителя наркома военморфлота генерал-лейтенанта тов. Рогова и главного контролера по НКВМФлоту Наркомата госконтроля инженер-капитана 1 ранга тов. Эрайзера — по вопросу перевозок войск и грузов через Керченский пролив».
Когда лестница подписей была наконец заполнена, я еще раз заявил, что поступили мы неправильно и уж мне-то обязательно попадет за такое отступление от правил оформления важной оперативной документации. Климент Ефремович только посмеялся над этим. Протокол послали. При очередном разговоре по телефону с Антоновым я узнал, что Сталин и впрямь очень бранил нас за этот документ.
В тот же день из Москвы было получено сообщение об утверждении плана основной операции Отдельной Приморской армии».

   Понимаете, что задело и обидело Штеменко?  Я объясню.  Учить оформлять оперативную документацию  не ему Ворошилова.  Ворошилов будучи наркомом сам утверждал инструкции по оформлению этой документации.  И Сталину было наплевать, сколько там подписей стоит, ему Крым нужно было освободить, а не считать количество подписантов.  Дело совершенно в другом. Если подписей будет две: Ворошилова и Штеменко, - то авторами операции они вдвоем в Ставке считаться и будут.  А после успешного завершения операции, награды им будут, как  единственным авторам,  статусом повыше.   Так потом и случилось.  Но пока  штабной продолжал страдать   в командировке…