October 3rd, 2016

О генерале Горбатове (из "Ворошилова")

Я уже писал, касаясь книги С.М.Буденного, что читать такую литературу бесполезно с «незамутненным сознанием», это не для школьников и  не для ботаников-историков.  Тем более это качается таких книг, в которых автор врёт, пытаясь представить себя в выгодном свете, а окружающих – подлецами и дураками. Главный посыл  «Годы и войны» А.В.Горбатого – если бы не были уничтожены опытные командные кадры в 30-х годах, то война совсем по-другому протекала бы.    Это открытое обвинение в адрес наркома обороны. Ворошилов был обязан ставить перед руководством партии и государства вопрос о снижении обороноспособности страны в результате изъятия из армии опытных командиров.  Но он оценил ситуацию по-другому. Прежде, чем мы коснемся  оценки той ситуации самим Климентом Ефремовичем,  глянем на воспоминания Горбатова.  Проблема в литературном творчестве тех, кто пытается читателя обмануть, заключается в том, что  лгать совершенно правдоподобно невозможно, все равно следу лжи будут видны.  А Горбатов писал книгу во времена, когда ложь о том времени поощрялась ЦК КПСС, поэтому лгал бесстрашно, нагло, используя прием умолчания о фактах и обстоятельствах для себя неудобных и выпячивания того, что представляло автора в выгодном свете.   Читаем его книгу, начинается описание репрессий в главе «Так было».  В 1937 году после ареста командующего Киевским военным округом, сменилось руководство округом,  членом Военного совета стал Ефим Афанасьевич Щаденко, старый соратник К.Е.Ворошилова: «Щаденко с первых же шагов стал подозрительно относиться к работникам штаба. Приглядывался, даже не скрывая этого, к людям, а вскоре развернул весьма активную деятельность по компрометации командного и политического состава, которая сопровождалась массовыми арестами кадров».
    Здесь первое умолчание Горбатова. Он  забыл упомянуть, что после Якира командовать округом стал командарм 1-го ранга Федько, сосредоточился на фигуре Щаденко.  Фамилия командующего автору мешала, потому что Федько вскоре тоже был арестован. Он сосредоточился на Щаденко.   Сам Горбатов командовал в это время 2-ой кавдивизией, входящей в состав 7-го кавкорпуса.    И вот командира корпуса П.П.Григорьева тоже арестовывают. И тут в книге Александра Васильевича  появляются странные строки: «Назавтра мы узнали, что Григорьев арестован. В тот же день во 2-й дивизии был собран митинг, где во всеуслышание объявили, что командир корпуса «оказался врагом народа».
«Оказался» — это было в то время своего рода магическое слово, которое как бы объясняло все: жил, работал — и вот «оказался»...
На митинге было предоставлено слово и мне. Я сказал, что знаю товарища Григорьева более четырнадцати лет. За это время мы вместе боролись с антипартийными уклонами. Никаких шатаний у Григорьева в вопросах партийной политики не было. Это — один из лучших командиров во всей армии. Если бы он был чужд нашей партии, это было бы заметно, особенно мне, одному из ближайших его подчиненных в течение многих лет. Верю, что следствие разберется и невиновность Григорьева будет доказана.
Выступавшие после меня ораторы подчеркивали чрезмерную, как они говорили, придирчивость Григорьева, то есть его деловую требовательность, и выискивали недостатки в его работе. Мой голос как бы потонул в этом недобро м хоре».
   Поясняю, в чем странность:  командиром дивизии был сам А.В.Горбатов, митинг мог собраться только с его разрешения, а не сам собой.  Правильно?  А дальше еще интереснее, Александр Васильевич заступился за своего командира, но подчиненные самого Горбатова с этим не согласились.  Только такой вывод можно сделать.  Но это не единственный вывод,  критика в отношении Григорьева после заступничества командира дивизии со стороны подчиненных Горбатова может свидетельствовать, что сам комдив авторитетом в дивизии не пользовался, его подчиненные его мнению не доверяли. Либо все подчиненные Горбатова были трусливыми гнидами, которые гнулись под линию партии.  Один Горбатов – орел, остальные змеи подколодные.  Дивизия и правда была очень странная, один из командиров полков подарил вскоре после этого митинга своего  коня особисту. Горбатов его отчитал очень примечательно: «Вы, по-видимому, чувствуете за собой какие-то грехи, а потому и задабриваете особый отдел?».
   На блатном жаргоне это звучит примерно так:  ты, сука, этим подхалимажем всех нас спалишь!
      Закономерно, что такого комдива с должности сняли и  у партийной организации штаба дивизии доверия к Горбатову  не было, его из партии исключили: «Меня отчислили в распоряжение Главного управления кадров Наркомата обороны.
Все мои попытки отстоять себя в окружной парткомиссии оказались безуспешными. Посоветовавшись с женой, мы решили уехать из Староконстантинова в Москву. Прибыв туда, мы на первых порах устроились в гостинице ЦДКА. После того как пришли наши вещи, мы их сдали на склад НКО, а сами с разрешения Главного управления кадров уехали в Саратов к родителям жены, так как жить в гостинице нам было не по карману».
    Вот только мы наталкиваемся на умолчание причины отъезда в Москву. Мне в голову приходит только одна:  в Москве была у Горбатова «крыша» и он рванул туда  решать свой вопрос, а пока вопрос решался, решил временно перекантоваться у тестя.
Видимо, крыша помогла, потому что через несколько месяцев, в марте 1938 года парткомиссия Главного политуправления восстановила его в партии и он был направлен заместителем к Г.К.Жукову, командиру 6-го кавалерийского корпуса, в Белорусский военный округ.  «Крыша» переводом в другой округ наверняка помогала Горбатову затеряться среди командных кадров, наверняка, там не только «крыша» была, но еще и подельники, которые заботливо помогали бывшему комдиву.
  Помогло не надолго. «В сентябре кладовщик штаба корпуса напомнил мне, чтобы я получил причитающееся по зимнему плану обмундирование; когда же я прибыл к нему на другой день, он со смущенным видом показал мне телеграмму от комиссара корпуса Фоминых, находившегося в это время в Москве: «Воздержаться от выдачи Горбатову планового обмундирования». Вслед за этой странной телеграммой пришел приказ о моем увольнении в запас...
15 октября 1938 года я выехал в Москву, чтобы выяснить причину моего увольнения из армии. К Наркому обороны меня не допустили. 21 октября начальник ГУКа Е.А. Щаденко, выслушав меня в течение двух-трех минут сказал: «Будем выяснять ваше положение», а затем спросил, где я остановился.
Днем я послал жене телеграмму: «Положение выясняется», а в два часа ночи раздался стук в дверь моего номера в гостинице ЦДКА. На мой вопрос: «Кто?» — ответил женский голос:
— Вам телеграмма.
«Очевидно, от жены», — подумал я, открывая дверь. Но в номер вошли трое военных, и один из них с места в карьер объявил мне, что я арестован. Я потребовал ордер на арест, но услышал в ответ:
— Сами видите, кто мы!
После такого ответа один начал снимать ордена с моей гимнастерки, лежащей на стуле, другой — срезать знаки различия с обмундирования, а третий, не сводя глаз, следил за тем, как я одеваюсь. У меня отобрали партийный билет, удостоверение личности и другие документы. Под конвоем я вышел из гостиницы. Меня втолкнули в легковую машину. Ехали молча. Трудно передать, что я пережил, когда меня мчала машина по пустынным ночным улицам Москвы».
    Чекисты того времени в оперативной работе шарили. Сделали всё грамотно. Первый раз Горбатов выскользнул из  их рук  на Украине, когда улизнул с помощью своих друзей в Белоруссию.  Но там они уже понимали, с кем имеют дело, сначала допустили утечку информации  с помошью комиссара Фоминых и кладовщика о том, что  за Горбатовым идет охота, потом уволили, дали время посуетиться.  Думаю, что чекистов интересовали друзья этого кадра, им было интересно, к кому он побежит за содействием.  И они его вели в Москве. По всей видимости, «крыши» уже не было. Ее уже взяли. Поэтому Горбатов в панике стал ломиться к наркому, а потом к Е.А.Щаденко.  Ефим Афанасьевич человек удивительной биографии,  мужества невероятного, выдающийся организатор, настоящий ворошиловец, был прямолинейным, что многими воспринималось как грубость,  но отзывчивым и заботливым к тем, кто этого был достоин, поступил с Горбатовым, если самому Александру Васильевичу верить,  цинично и подло – сдал его чекистам.  А если немного подумать, то можно сделать вывод, что Горбатов был фигурой в какой-то оперативной комбинации, Щаденко об этой комбинации знал и чекистам помогал.
  Дальше началось следствие. Только в чем обвинялся Горбатов, он так и не написал. Казалось бы, абсурдное обвинение было бы дополнительным доказательством его невиновности, формулировку этого обвинения обязательно нужно было довести до читателя, но нет. Автор этого не сделал. Умолчал.  Наверно, обвинение звучало так, что это для  «жертвы режима»  было неудобным. Да и само следствие описано очень странно. Оно заключалось только в требовании следователей что-то подписать. Что именно – неизвестно. Все допросы были и не допросами вовсе, а только требованием следователя: подпиши, гад такой!
Александр Васильевич, несмотря на то, что его избивали зверски…  Как-то после таких строк: «Приблизительно через час, увидев, что я не пишу, следователь сказал:
— Ты плохо себя повел с самого начала. Жаль! Ну, что ж, подумай в камере.
Два дюжих охранника, скрутив мне руки назад, водворили меня в камеру»,- его мемуарам совсем перестаешь верить.  Обычное нагнетание ужаса. Аж два охранника зачем-то ему руки крутили, когда из кабинета следователя выводили. Наверно, он сам из кабинета выходить отказывался, пел «Марсельезу» и табуретом следаку угрожал.

А суд был вообще очень странным, но именно так потом это рисовали  сочинители ранга Солженицына:

За столом сидели трое. У председателя, что сидел в середине, я заметил на рукаве черного мундира широкую золотую нашивку. «Капитан 1 ранга», — подумал я. Радостное настроение меня не покидало, ибо я только того и хотел, чтобы в моем деле разобрался суд.
Суд длился четыре-пять минут. Были сверены моя фамилия, имя, отчество, год и место рождения. Потом председатель спросил:
— Почему вы не сознались на следствии в своих преступлениях?
— Я не совершал преступлений, потому мне не в чем было и сознаваться, — ответил я.
— Почему же на тебя показывают десять человек, уже сознавшихся и осужденных? — спросил председатель.
У меня было в тот момент настолько хорошее настроение, и я был так уверен, что меня освободят, что осмелился на вольность, в чем впоследствии горько раскаивался. Я сказал:
— Читал я книгу «Труженики моря» Виктора Гюго. Там сказано: как-то раз в шестнадцатом веке на Британских островах схватили одиннадцать человек, заподозренных в связях с дьяволом. Десять из них признали свою вину, правда не без помощи пыток, а одиннадцатый не сознался. Тогда король Яков II приказал беднягу сварить живьем в котле: навар, мол, докажет, что и этот имел связь с дьяволом. По-видимому, — продолжал я, — десять товарищей, которые сознались и показали на меня, испытали то же, что и те десять англичан, но не захотели испытать то, что суждено было одиннадцатому.
Судьи, усмехнувшись, переглянулись между собой. Председатель спросил своих коллег: «Как, все ясно?» Те кивнули головой. Меня вывели в коридор. Прошло минуты две.
Меня снова ввели в зал и объявили приговор: пятнадцать лет заключения в тюрьме и лагере плюс пять лет поражения в правах...
Это было так неожиданно, что я, где стоял, там и опустился на пол».

Судя по приговору, никто Горбатова в участии в заговоре не обвинял. Иначе его расстреляли бы.  Вменяли ему контрреволюционную агитацию. Попал он под следствие за длинный язык, но. Если судить по описанию поведения во время «тройки», он так ничего и не понял. Во время суда начал  болтать о пытках, а не потребовал очной ставки с теми, кто его мог оговорить. Значит, этот подследственный, если его оправдать, выйдет на свободу и продолжит свою  контрреволюционную агитацию, на каждом углу брякая языком. Как всех в тюрьмах следователи пытают. Но, уверен, соврал  Горбатов о своем  поведении на суде.  Врал он всю жизнь вдохновенно. И окружающих марал грязью, выставляя себя борцом за правое дело . Оцените сами, на Лубянке в камере с ним сидел комбриг Б., который подписал признательные показания, дал показания на своих знакомых и сослуживцев, и Горбатову советовал поступить так же.  Но когда Александра Васильевича освободили, он решил навестить жену Б., чтобы рассказать ей о муже. Пришел по адресу, открылась дверь: «…моему величайшему изумлению, я увидел его самого в генеральской форме. Это было так неожиданно, что в первый момент я потерял дар речи.
Мы, конечно, были рады видеть друг друга на свободе. Но я никак не мог понять, как он оказался дома? Он рассказал, что, после того как меня вызвали из камеры с вещами, его еще некоторое время подержали в Лефортовской тюрьме, а затем отпустили.
Уйдя от него, я долго не мог привести свои мысли в должный порядок. Что обвинения против него ложные, в этом я всегда был уверен. Но обстоятельства его освобождения сбивали с толку. Человек когда-то служил офицером в царской армии, напрасно обвинил себя, обвинил других — и вскоре был освобожден из тюрьмы без суда. А меня, бедняка по происхождению, которого выучила и подняла на такую высоту Советская власть, не подписавшего ложных показаний, осудили и сослали на Колыму...».
После этого  совсем не хочется верить генералу Горбатову.  Либо следствие и суд «тройки» были объективными, и признание подследственного и подсудимого большого значения не имели, главным были доказательства преступной деятельности,  а Горбатов о том, как его судили набрехал.  Либо он набрехал о себе и о Б.  Это он признался, а  не Б.. Кстати, К.К.Рокоссовский на следствии признательных показаний не давал, поэтому дело в отношении его было следователем прекращено. ..
Buy for 100 tokens
***
...

О генерале Горбатове (из "Ворошилова")

Но главное все-таки, что ценные военные кадры были репрессированы,  армия их лишилась, многострадальный будущий генерал Горбатов даже в лагере на Колыме плохо спал, всё думу думал о том, в каком тяжелом положении РККА оказалась без него. После освобождения, когда он отдохнул и поправил здоровье в санатории, предстал Александр Васильевич перед новым наркомом, С.К.Тимошенко, только вот Семен  Константинович не стал радоваться до слез такому опытному кадровому пополнению, армия менялась стремительно, поэтому командный  опыт Горбатова был устаревшим. Да он еще и в кавалерию отказался возвращаться, хотя до ареста кавалерийской дивизией командовал, был кадровым кавалеристом.  И опять умолчания у него:
«— Снова в конницу или в другой род войск?
— Нет, в конницу не пойду. С большим удовольствием пойду в стрелковые соединения.
— Пойдете пока на должность заместителя командира стрелкового корпуса, чтобы оглядеться и ознакомиться со всякими новшествами. А там видно будет».
Нарком даже не поинтересовался почему он не хочет в конницу?  Ну это вряд ли. Задать такой вопрос было естественным, Тимошенко почти автоматически его задал бы.   А чего Горбатов так  категорически не желал возвращаться в кавалерию, а стал в пехоту рваться? Кавалерия – род войск более маневренный,  обладающий большей огневой мощью и ударной силой, чем стрелковые части,  и конницей намного сложнее командовать, чем пехотой. Именно там опытные командиры и нужны. Как то нелогично получается, в лагере человек переживает за состояние командования, а как только ему предлагают  выбор, он сразу начинает «съезжать», ему сразу по душе становиться более легкая должность.
    Ну и дальше Горбатов продолжает ту же  нудную песню про то, как не хватает опытных кадров. Началась война, его корпус перебрасывается к фронту, в пути  «Узнав от командиров, что многие призванные из запаса, плохо знакомы с новым оружием, я дал указание, чтобы в пути проводили с ними занятия, а на длительных остановках, которых в пути было много, мы организовали даже стрельбы боевым патроном».
     Ай-ай-ай, какой ужас!  Запасники с новым оружием  стрелкового корпуса плохо знакомы!  Наверно, новые модификации трехлинеек и пулеметов «Максим» поступили на вооружение. И гранаты неизвестных систем.
    Дальше действительность оказалась еще суровей,  под Витебском прикрывавший фланг корпуса полк соседнего подразделения начал отход. Горбатова командир корпуса послал туда разобраться, Александр Васильевич нашел командира полка, который не справился с командованием, не смог остановить полк, но остался на передовой в готовности погибнуть, командир полка тоже из запаса оказался: «На его груди красовались два ордена Красного Знамени. Но, недавно призванный из запаса, он был оторван от армии много лет и, по-видимому, совершенно утратил командирские навыки. Верно, он действительно был способен умереть, не покинув своего поста. Но кому от этого польза? Было стыдно смотреть на его жалкий вид».
 Можно подумать, что запасники воевать пошли из-за того, что кадровых командиров  перестреляли, да в лагеря отправили, именно так  всё у Горбатова представлено. Он ни слова не написал о том,  что армия меньше чем за два года из кадрово-территориальной численностью в 800 тысяч, выросла  до 3 млн. И опытных командиров, кадровых, на эту армию все-равно не хватило бы.  Почти в четыре раза больше командиров полков требовалось, чем их служило, взять командиров можно было из запаса. Готовить же их в запасе должны были эти горбатовы. Это к ним призывали запасников на сборы.  Отсутствие должной подготовки запасников – это срыв мобилизации, часть плана подставить Красную Армию под разгром. Именно то, что заговорщикам и вменялось следствием, за что они и приговорены были.
  Летом 41-го года Александр Васильевич насовершал  геройских подвигов, если верить его словам, был ранен в ногу, после госпиталя десять дней проболтался в резерве в Москве, потом его послали… на курсы для высшего комсостава..  Человек до войны два года дивизией командовал, войну в должности зам.командира корпуса встретил – какие еще к черту курсы? Кто его туда послал? Через месяц, после окончания курсов, его направили не на фронт, где истребленных Сталиным и Ворошиловым командиров не хватало, а в Омск, заниматься формированием частей.
И Горбатов уже даже жену туда отправил в надежде, что она будет под боком. Но тут случилась неприятность. В Москве он встретил Вильгельма Пика,  лидера немецких коммунистов, с которым был знаком еще до войны, над его дивизией шефствовала Коммунистическая Партия Германии. И в дружеской беседе рассказал ему откровенно, как воевал и что на фронте в начале войны видел. Видно. Рассказал очень много интересного, потому что Пик позвонил Л.З.Мехлису и посоветовал  выслушать Горбатова, так как информация Горбатова может быть очень интересной.
И тут стало совсем интересно: «Через сутки, в час ночи, в дверь моего номера в гостинице в ЦДКА постучали, а когда я открыл ее, в номер вошел, как в ночь ареста в 1938 году, офицер НКВД и сообщил, что меня вызывает Мехлис и он может меня проводить к нему. Трудно описать мое состояние, когда я ехал в машине по пустым улицам ночной Москвы.
Увидев меня, Мехлис повышенным тоном спросил:
— Почему действуете в обход? Почему не обратились прямо ко мне?
Не дав мне времени ответить, присутствовавший здесь же Щаденко добавил:
— По-видимому, его мало поучили на Колыме.
Не ожидавший такой встречи, я на минуту растерялся, а потом доложил о своем давнишнем знакомстве с Вильгельмом Пиком. Отвечая на дополнительные вопросы, пересказал содержание нашего разговора. Рассказал и о том, что получил назначение и Омск. В обращении со мной Мехлиса и Щаденко все время чувствовалась угроза, а когда Мехлис, отпуская меня, отменил поездку в Омск и приказал положить на стол командировочное предписание, в моей голове был уже полный сумбур...».
    Думаю. Что слова Ефима Афанасьевича Щаденко Горбатов не переврал, но фразу обрезал. Щаденко должен был ему еще напомнить, что Вильгельм Пик не только не командир, но и  не военнослужащий РККА, хотя и немецкий коммунист,  поэтому тому, кто ему растрепал про ситуацию на фронте с интересными подробностями, которые  военной тайной могут оказаться, следует язык оторвать. Или повторить обучение на Колыме. И вместо напряженной работы в далеком тылу поблизости от теплого семейного очага, Горбатову пришлось ехать на фронт. К С.К.Тимошенко. Там ситуация с назначением опять повторилась, Тимошенко снова предоставил ему на выбор конницу или стрелковую часть: «Ну, как у вас дело с ранением и с чего мы начнем, с конницы или со стрелковых войск? — спросил он меня.
— С ранением все обстоит благополучно, — ответил я, — а начать хотел бы со стрелковой дивизии, уж очень соскучился по самостоятельной работе».
  И снова отказ.  Снова выбор более легкой должности. Со странной мотивировкой – «соскучился по самостоятельной работе», будто командир кавалерийской дивизии – несамостоятельная работа…
Начал «самостоятельную работу» Горбатов с того, что стал своей дивизией атаковать немцев, не ставя об этом в известность командующего армией. Благо, эти вылазки были мелкими и успешными, не только с рук сошло, даже благодарность получил. Но характеризует это Александра Васильевича как не очень грамотного командира. Недоучили его чему-то на курсах. 22 июня дивизию вывели в резерв, и состоялось новое назначение : «Меня назначили инспектором кавалерии штаба Юго-Западного направления. Не могу сказать, чтобы это назначение мне нравилось. В коннице я прослужил двадцать восемь лет, этот род войск любил больше, чем какой-либо другой. Но с появлением авиации и танков, еще начиная с 1935 года, у меня появилось, сомнение в роли, которую конница сыграет в будущей войне, особенно на Западном театре. Именно поэтому перед самым началом войны я и высказал желание служить в общевойсковых соединениях. Первый год войны подтвердил мою мысль».
    Горбатов, ну зачем же так врать безбожно было? Именно первый год войны и подтвердил, что конница еще очень и очень актуальна, одни кавалеристы Доватора чего стоили! Менять кавалерию на пехоту с мотивировкой, что танки лучше – это совсем уж бессовестно.  У меня сложилось стойкое впечатление, что этот легендарный генерал и от наиболее серьезных и опасных назначений всеми силами увиливал,  и пытался даже в тылу, в Омске отсидеться, но Мехлис этой мечте не дал осуществиться.
  В конце концов получил он свою пехотную дивизию, потом дорос до командующего армией. Что характерно, его армию предпочитали использовать на второстепенных направлениях, вот так постоянно складывалось. Не любили Горбатова его командиры, в том числе и К.К.Рокоссовский, который написал с издевательской иронией:«Горбатов и в быту вел себя по-суворовски — отказывался от всяких удобств, питался из солдатского котла».
   В известном фильме «Генерал», в котором роль Горбатова исполнил Гостюхин есть ситуация с лесом для шахтеров Донбасса, сам Александр Васильевич в своей книге оставил об этом схожие воспоминания, особенно там интересны, в связи с характеристикой Рокоссовского, такие строки о прибытии делегации шахтеров за лесом:
«Я усадил их на табуретки, пригласил к себе члена Военного совета генерала Коннова, предложил делегатам закурить (сам я никогда не курил, но для особо симпатичных посетителей у меня всегда имелась пачка хороших папирос), попросил жену — она сопровождала меня по фронтовым дорогам — приготовить нам чай и завтрак.
Когда пришел товарищ Коннов, я познакомил его представителями Донбасса — двумя рабочими и инженером,  пригласил всех в столовую, познакомил там «повариху» — мою жену — с гостями, предложил ей зачислить их на довольствие, включая 100 граммов «жидкого топлива».

       Это по-суворовски. Таскать за собой по фронтам жену, которая готовит обед, это – по-суровоски.  «Питался из солдатского котла» .  Константин Константинович  иногда позволял себе иронию убийственную. .  И вообще, командир, даже если это целый командующий армией, который таскает в обозе жену и живет с ней на глазах подчиненных, которые от семей оторваны и такой возможности не имеют, называется мудаком.  Каким бы способным генералом он не был,  он – мудак.