p_balaev (p_balaev) wrote,
p_balaev
p_balaev

О генерале Горбатове (из "Ворошилова")

Я уже писал, касаясь книги С.М.Буденного, что читать такую литературу бесполезно с «незамутненным сознанием», это не для школьников и  не для ботаников-историков.  Тем более это качается таких книг, в которых автор врёт, пытаясь представить себя в выгодном свете, а окружающих – подлецами и дураками. Главный посыл  «Годы и войны» А.В.Горбатого – если бы не были уничтожены опытные командные кадры в 30-х годах, то война совсем по-другому протекала бы.    Это открытое обвинение в адрес наркома обороны. Ворошилов был обязан ставить перед руководством партии и государства вопрос о снижении обороноспособности страны в результате изъятия из армии опытных командиров.  Но он оценил ситуацию по-другому. Прежде, чем мы коснемся  оценки той ситуации самим Климентом Ефремовичем,  глянем на воспоминания Горбатова.  Проблема в литературном творчестве тех, кто пытается читателя обмануть, заключается в том, что  лгать совершенно правдоподобно невозможно, все равно следу лжи будут видны.  А Горбатов писал книгу во времена, когда ложь о том времени поощрялась ЦК КПСС, поэтому лгал бесстрашно, нагло, используя прием умолчания о фактах и обстоятельствах для себя неудобных и выпячивания того, что представляло автора в выгодном свете.   Читаем его книгу, начинается описание репрессий в главе «Так было».  В 1937 году после ареста командующего Киевским военным округом, сменилось руководство округом,  членом Военного совета стал Ефим Афанасьевич Щаденко, старый соратник К.Е.Ворошилова: «Щаденко с первых же шагов стал подозрительно относиться к работникам штаба. Приглядывался, даже не скрывая этого, к людям, а вскоре развернул весьма активную деятельность по компрометации командного и политического состава, которая сопровождалась массовыми арестами кадров».
    Здесь первое умолчание Горбатова. Он  забыл упомянуть, что после Якира командовать округом стал командарм 1-го ранга Федько, сосредоточился на фигуре Щаденко.  Фамилия командующего автору мешала, потому что Федько вскоре тоже был арестован. Он сосредоточился на Щаденко.   Сам Горбатов командовал в это время 2-ой кавдивизией, входящей в состав 7-го кавкорпуса.    И вот командира корпуса П.П.Григорьева тоже арестовывают. И тут в книге Александра Васильевича  появляются странные строки: «Назавтра мы узнали, что Григорьев арестован. В тот же день во 2-й дивизии был собран митинг, где во всеуслышание объявили, что командир корпуса «оказался врагом народа».
«Оказался» — это было в то время своего рода магическое слово, которое как бы объясняло все: жил, работал — и вот «оказался»...
На митинге было предоставлено слово и мне. Я сказал, что знаю товарища Григорьева более четырнадцати лет. За это время мы вместе боролись с антипартийными уклонами. Никаких шатаний у Григорьева в вопросах партийной политики не было. Это — один из лучших командиров во всей армии. Если бы он был чужд нашей партии, это было бы заметно, особенно мне, одному из ближайших его подчиненных в течение многих лет. Верю, что следствие разберется и невиновность Григорьева будет доказана.
Выступавшие после меня ораторы подчеркивали чрезмерную, как они говорили, придирчивость Григорьева, то есть его деловую требовательность, и выискивали недостатки в его работе. Мой голос как бы потонул в этом недобро м хоре».
   Поясняю, в чем странность:  командиром дивизии был сам А.В.Горбатов, митинг мог собраться только с его разрешения, а не сам собой.  Правильно?  А дальше еще интереснее, Александр Васильевич заступился за своего командира, но подчиненные самого Горбатова с этим не согласились.  Только такой вывод можно сделать.  Но это не единственный вывод,  критика в отношении Григорьева после заступничества командира дивизии со стороны подчиненных Горбатова может свидетельствовать, что сам комдив авторитетом в дивизии не пользовался, его подчиненные его мнению не доверяли. Либо все подчиненные Горбатова были трусливыми гнидами, которые гнулись под линию партии.  Один Горбатов – орел, остальные змеи подколодные.  Дивизия и правда была очень странная, один из командиров полков подарил вскоре после этого митинга своего  коня особисту. Горбатов его отчитал очень примечательно: «Вы, по-видимому, чувствуете за собой какие-то грехи, а потому и задабриваете особый отдел?».
   На блатном жаргоне это звучит примерно так:  ты, сука, этим подхалимажем всех нас спалишь!
      Закономерно, что такого комдива с должности сняли и  у партийной организации штаба дивизии доверия к Горбатову  не было, его из партии исключили: «Меня отчислили в распоряжение Главного управления кадров Наркомата обороны.
Все мои попытки отстоять себя в окружной парткомиссии оказались безуспешными. Посоветовавшись с женой, мы решили уехать из Староконстантинова в Москву. Прибыв туда, мы на первых порах устроились в гостинице ЦДКА. После того как пришли наши вещи, мы их сдали на склад НКО, а сами с разрешения Главного управления кадров уехали в Саратов к родителям жены, так как жить в гостинице нам было не по карману».
    Вот только мы наталкиваемся на умолчание причины отъезда в Москву. Мне в голову приходит только одна:  в Москве была у Горбатова «крыша» и он рванул туда  решать свой вопрос, а пока вопрос решался, решил временно перекантоваться у тестя.
Видимо, крыша помогла, потому что через несколько месяцев, в марте 1938 года парткомиссия Главного политуправления восстановила его в партии и он был направлен заместителем к Г.К.Жукову, командиру 6-го кавалерийского корпуса, в Белорусский военный округ.  «Крыша» переводом в другой округ наверняка помогала Горбатову затеряться среди командных кадров, наверняка, там не только «крыша» была, но еще и подельники, которые заботливо помогали бывшему комдиву.
  Помогло не надолго. «В сентябре кладовщик штаба корпуса напомнил мне, чтобы я получил причитающееся по зимнему плану обмундирование; когда же я прибыл к нему на другой день, он со смущенным видом показал мне телеграмму от комиссара корпуса Фоминых, находившегося в это время в Москве: «Воздержаться от выдачи Горбатову планового обмундирования». Вслед за этой странной телеграммой пришел приказ о моем увольнении в запас...
15 октября 1938 года я выехал в Москву, чтобы выяснить причину моего увольнения из армии. К Наркому обороны меня не допустили. 21 октября начальник ГУКа Е.А. Щаденко, выслушав меня в течение двух-трех минут сказал: «Будем выяснять ваше положение», а затем спросил, где я остановился.
Днем я послал жене телеграмму: «Положение выясняется», а в два часа ночи раздался стук в дверь моего номера в гостинице ЦДКА. На мой вопрос: «Кто?» — ответил женский голос:
— Вам телеграмма.
«Очевидно, от жены», — подумал я, открывая дверь. Но в номер вошли трое военных, и один из них с места в карьер объявил мне, что я арестован. Я потребовал ордер на арест, но услышал в ответ:
— Сами видите, кто мы!
После такого ответа один начал снимать ордена с моей гимнастерки, лежащей на стуле, другой — срезать знаки различия с обмундирования, а третий, не сводя глаз, следил за тем, как я одеваюсь. У меня отобрали партийный билет, удостоверение личности и другие документы. Под конвоем я вышел из гостиницы. Меня втолкнули в легковую машину. Ехали молча. Трудно передать, что я пережил, когда меня мчала машина по пустынным ночным улицам Москвы».
    Чекисты того времени в оперативной работе шарили. Сделали всё грамотно. Первый раз Горбатов выскользнул из  их рук  на Украине, когда улизнул с помощью своих друзей в Белоруссию.  Но там они уже понимали, с кем имеют дело, сначала допустили утечку информации  с помошью комиссара Фоминых и кладовщика о том, что  за Горбатовым идет охота, потом уволили, дали время посуетиться.  Думаю, что чекистов интересовали друзья этого кадра, им было интересно, к кому он побежит за содействием.  И они его вели в Москве. По всей видимости, «крыши» уже не было. Ее уже взяли. Поэтому Горбатов в панике стал ломиться к наркому, а потом к Е.А.Щаденко.  Ефим Афанасьевич человек удивительной биографии,  мужества невероятного, выдающийся организатор, настоящий ворошиловец, был прямолинейным, что многими воспринималось как грубость,  но отзывчивым и заботливым к тем, кто этого был достоин, поступил с Горбатовым, если самому Александру Васильевичу верить,  цинично и подло – сдал его чекистам.  А если немного подумать, то можно сделать вывод, что Горбатов был фигурой в какой-то оперативной комбинации, Щаденко об этой комбинации знал и чекистам помогал.
  Дальше началось следствие. Только в чем обвинялся Горбатов, он так и не написал. Казалось бы, абсурдное обвинение было бы дополнительным доказательством его невиновности, формулировку этого обвинения обязательно нужно было довести до читателя, но нет. Автор этого не сделал. Умолчал.  Наверно, обвинение звучало так, что это для  «жертвы режима»  было неудобным. Да и само следствие описано очень странно. Оно заключалось только в требовании следователей что-то подписать. Что именно – неизвестно. Все допросы были и не допросами вовсе, а только требованием следователя: подпиши, гад такой!
Александр Васильевич, несмотря на то, что его избивали зверски…  Как-то после таких строк: «Приблизительно через час, увидев, что я не пишу, следователь сказал:
— Ты плохо себя повел с самого начала. Жаль! Ну, что ж, подумай в камере.
Два дюжих охранника, скрутив мне руки назад, водворили меня в камеру»,- его мемуарам совсем перестаешь верить.  Обычное нагнетание ужаса. Аж два охранника зачем-то ему руки крутили, когда из кабинета следователя выводили. Наверно, он сам из кабинета выходить отказывался, пел «Марсельезу» и табуретом следаку угрожал.

А суд был вообще очень странным, но именно так потом это рисовали  сочинители ранга Солженицына:

За столом сидели трое. У председателя, что сидел в середине, я заметил на рукаве черного мундира широкую золотую нашивку. «Капитан 1 ранга», — подумал я. Радостное настроение меня не покидало, ибо я только того и хотел, чтобы в моем деле разобрался суд.
Суд длился четыре-пять минут. Были сверены моя фамилия, имя, отчество, год и место рождения. Потом председатель спросил:
— Почему вы не сознались на следствии в своих преступлениях?
— Я не совершал преступлений, потому мне не в чем было и сознаваться, — ответил я.
— Почему же на тебя показывают десять человек, уже сознавшихся и осужденных? — спросил председатель.
У меня было в тот момент настолько хорошее настроение, и я был так уверен, что меня освободят, что осмелился на вольность, в чем впоследствии горько раскаивался. Я сказал:
— Читал я книгу «Труженики моря» Виктора Гюго. Там сказано: как-то раз в шестнадцатом веке на Британских островах схватили одиннадцать человек, заподозренных в связях с дьяволом. Десять из них признали свою вину, правда не без помощи пыток, а одиннадцатый не сознался. Тогда король Яков II приказал беднягу сварить живьем в котле: навар, мол, докажет, что и этот имел связь с дьяволом. По-видимому, — продолжал я, — десять товарищей, которые сознались и показали на меня, испытали то же, что и те десять англичан, но не захотели испытать то, что суждено было одиннадцатому.
Судьи, усмехнувшись, переглянулись между собой. Председатель спросил своих коллег: «Как, все ясно?» Те кивнули головой. Меня вывели в коридор. Прошло минуты две.
Меня снова ввели в зал и объявили приговор: пятнадцать лет заключения в тюрьме и лагере плюс пять лет поражения в правах...
Это было так неожиданно, что я, где стоял, там и опустился на пол».

Судя по приговору, никто Горбатова в участии в заговоре не обвинял. Иначе его расстреляли бы.  Вменяли ему контрреволюционную агитацию. Попал он под следствие за длинный язык, но. Если судить по описанию поведения во время «тройки», он так ничего и не понял. Во время суда начал  болтать о пытках, а не потребовал очной ставки с теми, кто его мог оговорить. Значит, этот подследственный, если его оправдать, выйдет на свободу и продолжит свою  контрреволюционную агитацию, на каждом углу брякая языком. Как всех в тюрьмах следователи пытают. Но, уверен, соврал  Горбатов о своем  поведении на суде.  Врал он всю жизнь вдохновенно. И окружающих марал грязью, выставляя себя борцом за правое дело . Оцените сами, на Лубянке в камере с ним сидел комбриг Б., который подписал признательные показания, дал показания на своих знакомых и сослуживцев, и Горбатову советовал поступить так же.  Но когда Александра Васильевича освободили, он решил навестить жену Б., чтобы рассказать ей о муже. Пришел по адресу, открылась дверь: «…моему величайшему изумлению, я увидел его самого в генеральской форме. Это было так неожиданно, что в первый момент я потерял дар речи.
Мы, конечно, были рады видеть друг друга на свободе. Но я никак не мог понять, как он оказался дома? Он рассказал, что, после того как меня вызвали из камеры с вещами, его еще некоторое время подержали в Лефортовской тюрьме, а затем отпустили.
Уйдя от него, я долго не мог привести свои мысли в должный порядок. Что обвинения против него ложные, в этом я всегда был уверен. Но обстоятельства его освобождения сбивали с толку. Человек когда-то служил офицером в царской армии, напрасно обвинил себя, обвинил других — и вскоре был освобожден из тюрьмы без суда. А меня, бедняка по происхождению, которого выучила и подняла на такую высоту Советская власть, не подписавшего ложных показаний, осудили и сослали на Колыму...».
После этого  совсем не хочется верить генералу Горбатову.  Либо следствие и суд «тройки» были объективными, и признание подследственного и подсудимого большого значения не имели, главным были доказательства преступной деятельности,  а Горбатов о том, как его судили набрехал.  Либо он набрехал о себе и о Б.  Это он признался, а  не Б.. Кстати, К.К.Рокоссовский на следствии признательных показаний не давал, поэтому дело в отношении его было следователем прекращено. ..
Subscribe
Buy for 100 tokens
***
...
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments